Обреченность - Виктория Павлова

– Тебе разрешили уехать? – Губы двигались с трудом, как после зубной заморозки. Я не ощущала губ, не ощущала слов.

– Да, Марта ждет. И сестра Ронни. Я попросил Марту с ней поговорить.

Еще одно горе добавилось к моему грузу – горе сестры Ронни.

– Если будут еще вопросы… Прилечу. Парней тоже скоро отпустят. – Чарли говорил отрывистыми фразами, будто устал придавать смысл словам. – Пока за ними присмотрят. Хьюз.

Хьюз – американский посол, это я знала, но пропустила момент, когда Чарли разрешили уехать. Но это правильно – Джоша и Ронни нужно отвезти домой. Я бы хотела вернуться в город, который успела полюбить: тишину Мыса Дьявола, крики морских котиков на Пирсе тридцать девять, шум канатного трамвая, шелест дождя в квартире Чарли, но роль Скай Моррис больше не моя, я отыграла ее до самой последней минуты. Теперь у меня есть только моя жизнь и куча сожалений. Как и у Чарли.

Да и посмотреть в глаза Марте и девочкам я не смогу. Нет, возвращаться нельзя. Я ангажирована на роль королевы Этерштейна до самого последнего вздоха.

– Прости меня. Наверное, было бы лучше, если бы мы никогда не встречались. – Раньше я говорила так от отчаяния, но теперь правда так считала. Если бы год назад я прошла мимо амбара в Роки Ридж, мы с Джошем не познакомились бы, я не оказалась в Сан-Франциско, не встретила Чарли, не узнала, каково это, когда ты даришь кому-то счастье одним своим присутствием, а потом сама же и губишь. Зато были бы живы Джош, Ронни и все люди отца, которые погибли в тот день, а я не стала бы еще одним сожалением Чарли. Чем больше у тебя есть, тем тяжелее это терять.

– Жалеешь обо всем, что произошло в Сан-Франциско? – Он поднял взгляд, который сказал больше, чем любое прикосновение. Смотря на меня, он всегда будет вспоминать Джоша.

– Это моя вина. Отец был прав – нужно следовать предназначению, а не бежать от него. Я бежала и все испортила.

– Тебе больше нельзя бежать, они бы не хотели, – Чарли горько усмехнулся.

Они? Ах да, мои друзья.

– Твое место здесь. А мне нужно позаботиться о Марте и девочках.

Свело скулы, так сильно я старалась не разрыдаться. Удалось только кивнуть. Если скажу, что на самом деле не жалею о нас, а благодарна судьбе, ему станет тяжелее.

В конце коридора появился королевский секретарь. Судя по уверенной походке и сосредоточенности на лице, он пришел с новостями. Как же не вовремя! Чарли бросил взгляд на секретаря, а потом обернулся ко мне. Казалось, он хочет попрощаться, но не находит слов.

– Ваше Высочество. – Подошедший секретарь даже слегка поклонился.

После положительной генетической экспертизы он, да и весь совет, стали обращаться ко мне гораздо уважительнее. Такое ощущение, что преклонение перед королевской семьей граждане Этерштейна впитывали с молоком матери и, как бы не относились к человеку лично, принадлежность к роду Ольденбургов делала его чуть ли не богом в их глазах. Нелепо и неправильно, этакий фанатский клуб. Келли говорила, что человека надо оценивать по его поступкам, а не по буквам в фамилии.

– Король готов вас принять. Следуйте за мной.

Королевский секретарь говорил на немецком, но Чарли понял, что наше время вышло. Шагнул ближе, и у меня остановилось сердце.

– Если тебе что-то понадобится, свяжись с Маком. – Он аккуратно дотронулся пальцами до моего затылка и легко прикоснулся губами ко лбу. – У тебя все будет хорошо.

Он ушел, не сумев заполнить пустоту, а я осталась посреди широкого гулкого коридора, пытаясь смириться с таким количеством потерь. Сдержала желание броситься за ним: я и так отняла у Марты слишком много. К тому же Чарли прав – мое место здесь, но его я здесь не представляла. Чарли достоин счастья, но вряд ли его счастье имеет отношение ко мне.

Чарли добрался до конца коридора и вышел в дверь, которая была закрыта всю неделю. Ему разрешили уехать, он свободен. Раньше мне казалось, что я бреду по лабиринту из улиц и домов, задыхаясь в тесных проулках, теперь же словно стояла посреди широкого и пустого в обе стороны тракта. Все отдалилось, затерялось за горизонтом, стало мелким и едва различимым, потеряло значение. Связи натянулись, растворившись в пустоте. Весь мир превратился в пустую дорогу, и одиночество ощущалось острее, чем когда-либо. Наверное, именно так чувствуют себя те, кто остается, когда другие уходят.

Мы не дошли до открытой двери, а свернули направо. Через щель в соседний коридор удалось разглядеть огромное окно на юг, за ним – зеленые холмы, лес и пейзажную картину на стене. Солнечный луч освещал такой же светлый мраморный пол, как и здесь, и он сверкал, будто по нему рассыпали крупинки золота, да так и оставили.

Мне туда нельзя. Я вздохнула и повернула вслед за секретарем.

Перед нами распахнули высокую двустворчатую дверь. Раньше она всегда была закрыта. Королевский советник, ожидающий у двери, жестом пригласил внутрь.

Внутри пахло лекарствами и стерильной чистотой, как в больнице. Высокие окна с бежевыми гардинами, тяжелая деревянная мебель и сверкающий паркет – слишком скромно для королевских покоев. Вокруг огромной кровати столпилось человек двадцать. Они все повернулись ко мне, и я узнала канцлера, юристов и еще некоторых из тех, что беседовали со мной. Они отошли в сторону, а советник кивком разрешил мне подойти ближе.

На кровати лежал бледный изможденный старик. Его прикрыли бежевым одеялом почти до подбородка, только руки остались сверху. Складки свисали с щек и шеи, как у мастифа, словно совсем недавно кожа принадлежала кому-то другому, кому-то более упитанному и здоровому. Воротник темно-зеленого парчового халата, словно тоже с чужого плеча, топорщился над одеялом, как объемная карта горного кряжа. Утомленный мозг пытался успокоить панику и выдавал нелепые образы один за другим.

Старик что-то произнес, очень тихо. Советник заволновался и мягко подвел меня вплотную к кровати. Это же король! Я никогда не разговаривала с королями. Может, надо поклониться или в каждой фразе называть его Ваше Величество? Стало стыдно за остатки лиловых синяков на лице и за криво отросшие волосы – я кое-как собрала их в хвост и перевязала резинкой, которой медсестры стягивали упаковки со шприцами. Из-за гипса на правой