Обман - Наталия Джастер

Но ведь была еще и женщина.

34

Бриар

Мы добрались до коттеджа Джинни. Бедный Нику отключился еще по дороге, измотав себя болтовней и слезами до полного изнеможения.

Пожилая женщина едва не рухнула без чувств, увидев нас. Я не стала рассказывать ей о том, что случилось с Поэтом, но по тому, как Джинни сжалась в своем кресле у огня, было ясно: она все поняла. Я пообещала, что все будет хорошо, но не винила ее за то, что она не поверила в эту ложь.

На обратном пути ко двору дурное предчувствие ледяным комком свернулось в животе. Поэту могла понадобиться помощь, но он мог быть где угодно. И если он спрятался, я могла бы разрушить его планы или выдать его.

Но что, если он ранен?

Пока лошадь скакала галопом по тому же пути, каким мы приехали, мой взгляд зацепился за что-то блестящее в колыбели полевых цветов. Я дернула за поводья, останавливая коня, и присмотрелась к предмету повнимательнее.

Сквозь кружево зелени сверкнуло лезвие. Поэт потерял это оружие во время схватки с линиксом.

Я спрыгнула с лошади и направилась к нему. Опустившись на колени, я подняла кинжал и замешкалась. Хотя при мне все еще было то оружие, что дал мне Поэт, возможно, сама судьба привела меня к этому второму клинку, словно говоря, что я должна отправиться за ним. Либо же провидение заманило меня сюда совсем по другой причине.

Я рассеянно взглянула на соседнее дерево с обнаженными корнями, которые обросли мхом и сплелись в узлы, достаточно огромные, чтобы за ними мог спрятаться ребенок. Воспоминание о двенадцатилетней девочке, сбежавшей от отца в грозовую ночь, вспыхнуло в моей памяти так отчетливо, будто это произошло только вчера.

Это было мое воспоминание и моя собственная ошибка.

Я знала эти корни. Я не узнала их в прошлый раз, когда линикс ранил меня, но теперь я вспомнила их.

Покачнувшись на коленях, я до боли сжала рукоять клинка. Я ошеломленно смотрела на то самое место, где умер мой отец, где жизнь по каплям покидала его лицо, навсегда меняя мою собственную судьбу.

Я вглядывалась в каждую деталь, смотря на них снова и снова.

Я просто смотрела.

Смотрела не отрываясь.

Что-то на периферии моего зрения со свистом рассекло воздух и больно кольнуло меня в боковую часть шеи. Мох перед глазами расплылся, лес накренился, а веки отяжелели и сомкнулись. И я перестала смотреть.

35

Бриар

Они приволокли меня в зал суда и швырнули на колени. Я моргнула, чувствуя дурноту от дротика, которым в меня выстрелил рыцарь. Высокие канделябры освещали витражные окна тронного зала. Путы на запястьях больно врезались в кожу.

Базил и Фатима стояли на возвышении, их лица были напряжены от недоверия, пока они смотрели на меня. Они превратили этот момент в настоящий спектакль. Меня окружили придворные, включая Семерку, их лица светились от шока.

Даже Элиот был здесь; его профиль выглядел выжатым, как полотенце, а кожа — зеленой, как сельдерей. По крайней мере, его тоже не арестовали.

На переднем плане стояли стражники, с которыми мы с Поэтом сражались: потрепанные, в синяках, окровавленные и ощетинившиеся, но живые. Хотя бы это принесло облегчение. Тот, что лишился уха, умудрялся держаться на ногах, а мой камень не сразил второго мужчину, который сейчас негодующе пыхтел в стороне.

Члены королевской семьи выстроились полукругом. В глазах моей матери сверкнуло отчаяние, но она проигнорировала мой умоляющий взгляд. Она не собиралась вступаться за меня. Я опозорила себя и обесчестила ее. Я оскорбила Весну.

Мне не было стыдно. Думаю, они поняли это по тому, как я расправила плечи и какое величественное выражение лица сумела принять.

— Принцесса Бриар, — начал наставлять Базил, чей бархатный плащ шуршал у его ног. — Уже столетие ни одна особа королевской крови не выносила приговор другой. Не могу поверить, что сейчас это произнесу, но вас обвиняют в краже законной собственности Весны, в нападении на стражу, и я даже не стану перечислять остальное. Что, во имя Сезонов, на вас нашло? Впрочем, не отвечайте, — сказал он, повернувшись к жене. — Дорогая, помоги мне. У меня болит голова.

— Ваша лошадь и мантия соответствуют описанию вора, — произнесла Фатима, чья корона сверкала, как набор острых шипов, а расшитый бахромой подол оливкового шелкового платья скребся по полу. — Кинжал, найденный у вас в руке, так же как и тот, что был за поясом, соответствуют дизайну тех, что использовали стражники. Более того, ваше недавнее поведение было замечено многими.

Люди видели. В тот день, когда я бежала из темницы и пронеслась по коридорам, словно привидение, двор стал свидетелем этого.

Пози, Вейл и Каденс неохотно подтвердили, что изначально я бродила по коридорам в ту ночь, когда мы пересеклись. Поскольку это было не в моих правилах, монархи истолковали это как потенциально злонамеренное действие. Под давлением дамы подтвердили, что я принимала участие в той вылазке в лабиринт — еще один пример моего изменившегося поведения.

Жители замечали, как я крадусь то здесь, то там, иногда направляясь в библиотеку, что объясняло тот единственный раз, когда я почувствовала, что кто-то идет за мной по пятам. Значит, у меня все-таки не была паранойя. Придворные стали следить за мной всякий раз, когда я попадалась им на глаза.

Но чаще всего я прокрадывалась в крыло художников — к Поэту. Некоторые тоже замечали мое присутствие в той зоне, несмотря на то, что я использовала тайный ход из своих покоев.

Во время Мирных переговоров я не смогла сдержаться и предложила лучше обращаться с рожденными душами. Я ввязалась в драку с Придворным Шутом.

Я ссорилась с Матерью на людях. Я дала пощечину Каденс за насмешки над рожденными душами. Я ворвалась в темницу и вынудила стражника позволить мне увидеться с Нику.

Элиот шагнул вперед и открыл рот, чтобы вмешаться. Я покачала головой, останавливая его. Я не позволю своему другу положить голову на плаху рядом со мной. Признание в том, что он помогал мне и Поэту совершить государственную измену, лишь сократит жизнь Элиота — причем мучительным способом. Весна была плодовита не только в искусствах, но и в казнях.

Один лишь этот факт заставил страх пульсировать в моих венах. Он окатил меня изнутри ледяной водой, пока мои колени упирались в фундамент.

— Вы отрицаете какие-либо из этих обвинений? — спросила Королева Фатима.