Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Муж уже стоял в двух шагах от постели, в руках его — рубаха, глаза холодны.

— Ну? — переспросил он. — Так в чем же дело, Агнесс?

Патрик редко называл ее по имени, только когда бывал не в лучшем расположении духа, в иное время с губ его срывалось коротенькое «жена», или «моя леди», или какое-нибудь ласковое прозвище.

— Лучше бы ты ударил меня, чем говорить со мной так… равнодушно! — сказала она со всей силой застарелой боли. — Я знала б хотя бы, что ты хоть что-то чувствуешь ко мне… гнев или раздражение, хоть что-нибудь, Патрик! Ты не спишь со служанками в доме, где я живу — в этом все твое уважение ко мне? За этот год ты не удосужился хоть раз написать мне!

— Я не пишу писем, ты знаешь.

— Ты лжешь! И ты приходишь ко мне, как на постоялый двор, переночевать, утолить голод, похоть и двигаться дальше — вот что тебе нужно!

— Ты предпочтешь, чтоб я не приходил вовсе?

Это уже рычание пробудившегося льва.

Но Агнесс было все равно. Она сама пылала от гнева и теперь не отступила бы при любой угрозе. И в этот миг, с разметавшимися рыжими волосами, что особенно нравилось Белокурому, с сияющими глазами, облаченная только в сорочку, была так хороша, что граф залюбовался ею, не обращая ни малейшего внимания на сыплющиеся на него упреки.

— Я предпочту, — теряя голову, отвечала графиня Босуэлл, — получить развод, чем терпеть твое безразличие!

Повисла пауза. Патрик склонил голову к плечу, со вниманием рассматривая супругу, потом в лице его мелькнуло нечто весьма неприятное.

— Не выйдет, — отвечал он на редкость спокойно, хотя Агнесс ожидала взрыва. — Я — дееспособный мужчина, наш брак состоялся, ты была девицей, ты родила мне сына, ни один из нас не болен проказой, не продан в рабство, не в плену, не пропал без вести, я ни разу не высек — не то, что не избил тебя… и, видимо, зря… какую причину для развода ты назовешь в церковном суде? Мои прелюбодеяния? А как ты думаешь, каково будет решение суда, если в нем поучаствует мой дядя Джон Брихин? Или мой кузен Бинстон Морэй? Отнесутся ли они с пониманием к твоим страданиям? Тебе не уйти от меня, Агнесс, пока я этого не захочу. А я этого не хочу. Если угодно, можешь считать это проявлением моих чувств. Ты — моя, а я так просто от своего не отказываюсь…

У графини кружилась голова и было темно в глазах — не только от его слов, но от того, как он это говорил: насмешливо, жестко, обжигающе равнодушно. Сквозь пелену слез, набегающих на ресницы против воли, как в зыбкой воде ручья, еле различала она фигуру мужа — он был огромен, и занимал собой почти полкомнаты. И он был огромен в той части сердца своей жены, которую занимал.

— Другое дело, — продолжал муж все с той же скверной интонацией отчужденности, — что год — это и впрямь большой срок… многое могло перемениться, пока меня не было дома. У тебя есть мужчина, к которому ты хочешь уйти от меня?

«Что с нею стало? Она изменила вам?» — звучал в это мгновенье в его голове звенящий порочным интересом вопрос графини де Трай. Как же самоуверен он был тогда в своем ответе… внезапно безупречный граф Босуэлл ощутил, и весьма болезненно, самую простую вещь: уверенность мужчины всегда лежит у ног женщины, с которой он близок, и, чем ближе женщина, тем проще ей растоптать любую мужскую неуязвимость. Земля, казалось, изогнула хребет у него под ногами, пока он ожидал ответа. Нет, не любил, но мог бы убить, наверное, если бы она сейчас созналась в подобном предательстве, потому что хуже измены в любви только обман доверия. Не так уж много кому доверялся в своем сокровенном Патрик Хепберн, граф Босуэлл.

Агнесс стояла на коленях в постели, бледная, ослабевшая от столь непривычного для нее протеста, от волны гнева, от того, что, едва разомкнув объятия, они оказались на краю расставания или гибели:

— Ты — единственный мужчина в моей жизни, ты это знаешь… и я ненавижу тебя за это, Хепберн! За какие только грехи мне выпало полюбить короля холмов, Господи!

Если б могла, она бы вернула обратно вырвавшееся признание. Слезы все-таки потекли по щекам, она оплакивала свою погибшую мечту о любви, свое неизбежное расставание с мужем, разбитую безмятежность их встречи. Да, она начала этот разговор сама, но лучше смертельная, открытая рана, чем — долгие дни гноящаяся. Агнесс закрыла лицо руками, не желая его больше видеть — ни сияющей красоты, ни этой холодности небожителя — и ожидала услыхать стук затворяемой двери вслед за тем, как он уйдет прочь, уйдет надолго, может быть, навсегда… и потому вздрогнула всем телом, ощутив теплые ладони на своих плечах, и то, как Патрик, подошедший бесшумно, привлекает ее в объятия, согревает, укачивает. Она попыталась вырваться, разрыдалась еще сильней…

— Тихо! Тихо, ты, дурочка… тихо, золотая моя девочка, перестань. Нечего плакать о том, чего получить невозможно, — говорил он ей на ухо, мягко, ласково, и дурман от этого самую малость насмешливого голоса обволакивал ее, подобно теплому пледу, — я — такой, как есть, не хуже, не лучше многих. Я таким и останусь… можешь любить меня, можешь ненавидеть, я не стану принуждать тебя к ласке и не стану удерживать рядом с собой, если ты не захочешь меня. Ты устала без меня и соскучилась, что ж, это я понял. Но разлуки — часть моей жизни, от них никуда не деться, и мне довольно, если ты будешь ждать меня… как делала до сих пор.

Он целовал так предательски нежно, что и впрямь можно было поверить в его любовь — ту самую, которой он, по его признанию, не знал вовсе. Он ласкал так бережно, что сердце Агнесс ныло от сладкой боли. Не лучше ли брать эту ласку так, как он дает ее, пусть даже вне подлинного чувства, чем остаться вовсе одной… и почему только ей в голову пришло, что она сможет когда-нибудь прожить без этих невероятно синих глаз, просто прожить, не то, чтобы — счастливо, прожить, не представляя каждую минуту