Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Прежде, чем ты опять уедешь… дай мне ребенка! — взмолилась она.

— Женщины! — криво усмехнулся Босуэлл. — Тебе мало одного — в этом было все дело⁈ Не возражаю… но после завтрака, если ты не против. Эй, кто там! Тащите еды, я голоден!

Соскользнул с постели и, как был, нагишом, так и направился к дверям спальни. Порой Агнесс казалось, что стыда в общепринятом смысле Господь ее мужу не отпустил вовсе. Заглянувшая на зов служанка графини обомлела на миг, не веря своим глазам, покраснела до корней волос и прежде, чем граф успел произнести хоть слово, мгновенно исчезла…

— Патрик! — почти простонала леди Хепберн. — Прикройся!

Босуэлл обернулся к жене с самым непосредственным выражением лица:

— А то они его не видели…

Агнесс не знала, смеяться ей или плакать. Ненавидеть Белокурого было невозможно. Любить, правда, тоже.

81

Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, 1537 — 1538

Он обещал Агнесс впредь проводить с ними больше времени, но удрал из Крайтона, едва лишь появился повод, ибо к патриархальному счастью был вовсе не приспособлен. Долина звала его, как худшая, а потому — самая желанная из женщин. Ох, как он оголодал по всем здешним каждодневным делам, по этим сварам, дрязгам, судам лэрда Лиддесдейла и Дням перемирия… по тревожным ночам на смотровой галерее Хермитейджа, по сигнальным огням на пустошах, несущим вести о сассенахах, по топоту галлоуэев в галопе, по узким смертельным ранам, которые оставляет джеддартский жезл, входя в тело врага.

— Рональд, — сказал он, глядя на запад, в сторону гор, стылый ветер пронизывал до костей графа и его капитана, когда они вдвоем обозревали с фронтона окрестности Караульни, уже такие родные и знакомые Патрику, как собственная изменчивая душа. — Рональд, прах меня побери, если я еще раз нырну в эту придворную лужу!

Сердце его ликовало. Хаулетт Хей только усмехнулся в ответ:

— А куда ты денешься, кузен короля? Нырнешь, конечно же.

— Эй, черти, — раздался снизу с лестницы рев лорда Болтона, — обед на столе, жрать будете? Нет? Милость, спустись хотя бы молитву прочесть!

Дядя хохотал — он был и доволен, и пьян. Год молчавшая Караульня Лиддела вновь ожила, потому что обрела господина. Хепберн сбросил придворное тряпье, облачился в джек и почувствовал себя наконец воистину, непреодолимо живым. И первый визит его был, конечно же, к тому, кто в его отсутствие опять присматривал за Долиной — к Уоту Вне-Закона.

Прошли те дни, когда Уолтер Скотт пытался подсидеть своего молодого соседа, когда Бранксхольм-тауэр, теперь, после пожара, уже частично отстроенный в камне, казался Патрику Хепберну зловещим гнездом воров — теперь это был просто дом старого и соблазнительно неверного друга. Бранксхольм-Бокле, чье короткое перемирие с Фернихёрстом все ж таки переросло в кровничество, сейчас был женат в третий раз, и супруга его, Дженет Битон, расставшаяся с двумя из трех своих предыдущих мужей, одновременно приходилась сестрой жене старшего сына сэра Уолтера… Белокурый оценил жаркую, темную красу третьей леди Бранксхольм, но устоял перед ее улыбками, которые она щедро расточала за спиной Грешника Уота. Это был загадочный для него брак, если не брать в расчет, что оба они — Злобный Уот и ведьма Дженет — пришлись друг другу по сердцу настолько, что прочие мелочи для них уже не имели значения.

— Ну, — спросил его Вне-Закона, — из дальних странствий возвратясь, Лиддесдейл, что скажешь ты мне, домоседу?

Звучание своего лэрдства — Лиддесдейл — было мед для слуха Белокурого. Там, в этом имени, было все: опасность, месть, страсть, кровь, добыча. Все, чем жили Хепберны вовеки веков.

— Что я соскучился по тебе, Уолтер, — улыбнулся Патрик в ответ, — по твоей двуличности, лживости и острому языку. И что давненько не сидел на галлоуэе не на своей стороне границы…

Он больше не был рыцарем на белом коне — за время его французского путешествия Ранний Снег скончался в конюшне Хермитейджа, тихо, от старости, прожив долгую, бурную жизнь даже для боевого жеребца. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, теперь не был рыцарем в куртуазном смысле этого слова, даже независимо от масти коня. Он был плоть от плоти долины Лиддесдейл, лэрд и господин вересковых холмов, полновластный хозяин Караульни Лиддела и пяти тысяч лютых рейдеров из дюжины самых склочных семей Приграничья.

— Что, Уот, кому первому попортим ночной сон до кошмара?

— Да ты не соскучился, — усмехнулся Вне-Закона, — ты оголодал, Лиддесдейл! Это дело поправимое. Вот Генри Клиффорд, граф Камберленд, новый хранитель Западной марки у англичан, как по мне, вполне подойдет.

— А что прежняя скотина, Дакр?

— А Дакра сместили… за государственную измену.

— Забавно, — не моргнув и глазом, отвечал Белокурый.

Вернувшись в Долину, он первым делом отправился туда, на клятое место, к Найнстен Риг, как делал впоследствии снова и снова — спешившись на пустоши, отпустил поводья коня, бросил на вереск свой плащ и сам упал навзничь, раскинув руки. Над ним плыли быстрые, долгие облака Приграничья в необычайно просторном, прозрачном небе. Нет, конечно, нет больше никакой королевы фей… Он сам — здешний король и повелитель. Последние шепоты детства выветрились из его слуха, а бессмертие души… не то, чтобы он верил в него с большим сомнением, но призраков более не ожидал. Сила древней земли, пропитанной кровью сотен рейдеров до него, в которую лягут сотни воров после него — вот что текло сквозь тело Патрика Хепберна, лэрда Лиддесдейла, сквозь почву, сквозь жесткие корни вереска, сквозь сиреневые соцветия чертополоха, сквозь дурманный запах нагретой солнцем травы. Он мог валяться меж теплых камней часами, и ни одной мысли не приходило в голову, а после глубоко и крепко засыпал, чтобы прийти в себя освеженным и отдохнувшим. Если здесь и бродили тени убитых и убийц, к Хепберну они больше не имели отношения. Йан или Хэмиш МакГилланы по-прежнему караулили лэрда поодаль, под угрозой расправы не осмеливаясь подойти.

Жаркое лето выдалось в Приграничье. Сплетни большого мира не достигали Босуэлла, он сознательно закрывал слух, и только одна история, принесенная со Спорных земель Большаком Грэмом, позабавила графа — надежды его честолюбивого лондонского приятеля сбылись, и скромная подруга Белокурого, Джейн Сеймур,