Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Он там совсем с ума сошел, Томас? — обозлился Его величество Генрих Тюдор. — За что мы ему платим?

Этот самый вопрос адресовал Патрику Хепберну и Генри Клиффорд, граф Камберленд, на осеннем Дне перемирия. Граф Камберленд, друг юности Его величества, уже разменял шестой десяток, на висках посверкивала седина, и то был человек, лишенный увертливости и внешней ласковости барона Дакра. На сей раз День перемирия был на английской стороне, граф Босуэлл находился в шатре Камберленда, у входа в который балагурили сассенахские офицеры, дела были разобраны, виновные повешены, и тут на тебе! Не сказать, чтобы Патрик не был готов к тому, что этот вопрос однажды всплывет, но все ж таки он предпочел бы обсуждение более кулуарное. Камберленд ему нисколько не нравился, и это было взаимно. Босуэлл и сам сейчас не производил сколько-нибудь обаятельного впечатления, был помят, скверно выбрит и слегка похмелен, отчего даже прославленная красота его казалась холодной и поблекшей.

Разговор получился коротким. Камберленд перечислил количество английских рейдов, прерванных по вине графа, а в заключение повторил вопрос короля. Белокурый кивнул, принимая сказанное, потом неторопливо поднялся из походного кресла, и, стоя напротив Камберленда в своей излюбленной, ничуть не миролюбивой позе, спокойно пояснил:

— Вы платите мне пятьсот фунтов в год… прямо скажем, это не Бог весть что. И примерно на пару тысяч в год я наношу вам ущерба, не так ли?

— На все три тысячи, граф.

— Добро, пусть на три. Так вот, платите вы мне, милорд Клиффорд, за то, чтобы сумма ущерба все-таки равнялась трем, а не пяти… не десяти тысячам в год. Я доступно объяснил?

Он был один, в ставку англичан за ним отправились только Хаулетт и Джон Бинстон с двумя десятками кинсменов, и даже если он успеет сейчас бросить клич, неизвестно, кто до него доберется первым — Рональд или офицеры Клиффорда. Лорд Генри, разумеется, вспылил:

— Послушайте, Босуэлл, вы играете с огнем!

— Желаете проверить, граф Камберленд? — обаятельно улыбнулся Белокурый. — Я дам вам такую возможность…

— С учетом того, что в Лондоне вы приняли службу нашему королю, я и арестую вас — за государственную измену!

— Покажите мне мою присягу! — хмыкнул Белокурый. — Хоть одну бумагу, которая содержит мою подпись… что до прочих договоренностей, так эти дела лишь между мной и Генрихом Тюдором, а вас они не касаются!

Но Камберленда не так-то просто было окоротить:

— Джордж, Энтони! — окликнул он караульных, взмахнув рукой. — Еще пятерых сюда! Граф арестован…

Но прежде, чем Босуэлла коснулись руки солдат, раздался пронзительный детский крик снаружи, шум, конский топот, вопли… при первом же звуке Генри Клиффорд побледнел и устремился вон из шатра, забыв о наглости шотландца. Картина, которая ему предстала, заставила Клиффорда внутренне похолодеть, хотя в лице его и не отразилось сколько-нибудь внятного чувства.

Аккурат посреди поляны, на которой был разбит лагерь Дня перемирия, окруженный толпой англичан, бранящихся и орущих, но не смеющих подойти, стоял невысокий человек, и карие глаза его с глубокой издевкой взирали на суету вокруг. А в руках у лорда Рональда Хея, едва могущий дышать под широким лезвием охотничьего ножа, безвольный, подобно тряпичной кукле, висел десятилетний Томас, младший сын хранителя Западной Марки. Не помня себя, Камберленд рванулся было к ребенку, но внезапно остановился, ощутив, как в спину ему, в свою очередь, уперлось острие даги, коротко укололо между лопаток, дабы обозначить серьезность намерений.

— Не беспокойтесь, это всего лишь я, друг мой, — прозвучал сзади голос Белокурого. — Любое ваше движение, Камберленд, любое — я расценю как угрозу, и вы будете убиты на месте. Так что не трепещите понапрасну.

И Босуэлл по-разбойничьи пронзительно свистнул.

Несколько мгновений спустя половину поля затопили шотландские налетчики, возникшие словно бы ниоткуда, а на деле — высыпавшие из лощины, Камберленду с отчаяния показалось — не меньше сотни, хотя было их около двух десятков. Коренастый Джон Бинстон, осадив коня, щерясь хищной усмешкой, одной рукой подтянул «щеколду», нацеливаясь в грудь Генри Клиффорду с расстояния, не обещающего промах.

— Лэрд, — крикнул он, — давай в седло, я держу его!

Босуэлл взлетел на галлоуэя, в руки ему, как котенка, Хей швырнул испуганного мальчишку. Граф Камберленд во мраке своего бессильного гнева различал только ромбовидное острие арбалетной стрелы и полные ужаса глаза сына…

— Ну, Босуэлл, Богом клянусь — вы за это поплатитесь! — заорал он в бешенстве, багровея лицом.

— Все так говорят, — отмахнулся Белокурый, — и всё равно в итоге все платят… Нижайшее почтение мое не забудьте передать Его величеству Генриху, Камберленд!

Джон Бинстон захохотал, сочтя последнюю фразу Белокурого за особенно дерзкую шутку, но Хаулетт Хей быстро взглянул на своего друга прозрачным взглядом хищной птицы.

— И — да, Камберленд, не пытайтесь преследовать меня. Если вам повезет и все-таки нагоните до Кершоп Берн — я зарежу мальчишку прежде первого сигнала к атаке! Вам все понятно? Будьте здоровы!

Они промчались в галопе больше десяти миль, и не было за ними погони. Перейдя Кершоп Берн, люди Белокурого устроили привал — на своей стороне рейдер всегда чувствует себя уверенней, тут каждая травинка за него.

— Может, вздернем щенка, не дожидаясь прибытия в Хермитейдж? — спросил Рональд, вытирая рот после нескольких долгих глотков виски из походной фляги, крутое золото живой воды прошло по горлу, комком упало в пустой желудок, зажгло и без того странные глаза Хея диковатым огоньком.

— Да? А платить мне его папаша за что будет, за расход пеньки? — возразил Патрик лениво.

— Жаль, — продолжал Хей, искренне наслаждаясь видом побелевшего мальчишечьего лица. — Можно было бы славно позабавиться. Или вот отдать его на потеху ребяткам — тоже недурно, ищеек притравливать…

Он нарочно говорил по-английски, с тем чистым, изысканным выговором, каким отличалось сент-эндрюсское школярство.

Но Босуэлл уже выбросил Камберленда, как противника, из головы, а потому отмахнулся:

— На требуху-то? Рон, будет тебе, а? Он и так уже зеленый от страха…

— Я вас не боюсь! — горячо возразил Томас Клиффорд, связанными руками отводя упавшие на глаза мягкие кудри, чтобы лучше видеть врага. — А мой отец скоро догонит вас и изрубит на куски!

Мальчик трогательно делал вид, что и сам в это верит. Глаза его были полны слез, но губы кривились в презрении к северным дикарям. Рональд