Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Поешь, сассенах, до смерти еще успеешь проголодаться.

— Ты боишься меня — и боишься до чертиков, парень, — отвечал Тому Босуэлл. — Но за то, как ты держишься, я, так и быть, скину пятьдесят фунтов с выкупа твоему отцу.

85

Он поместил мальчишку в Северной башне, велев кормить и избавить от издевательств, вышутил всю историю перед Болтоном и Бинстоном за ужином в холле, а после они с Хаулеттом провели тягучий осенний вечер за элем и разговором — уже наверху, в покоях лэрда.

Умолкнув на какой-то пустячной фразе, Патрик почти что в дреме глядел в огонь камина, что являлось вторым после чтения его любимым способом думать, и не заметил, что Хей смотрит тем временем на него самого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей был довольно-таки странное существо. Полусвященник, полуубийца, человек редкого ума и глубокой, несмотря на все его причуды, души, он не имел ни одной известной Хепберну человеческой привязанности — если не брать в расчет самого Белокурого. Но и ту привязанность он выказывал ровно, как и пятнадцать лет назад — без малейшего подобострастия, без поблажек и без пощады. Невысокого роста, изящного сложения, Хей был, тем не менее, полон такой лютой и злобной силы, что выстоять против него в схватке могли немногие более тяжелые бойцы. От него шарахались мелкие птицы, его обожали хищные. За спиной у Хаулетта шептались, что он — человек-сова, чего Рональд не отрицал. Он носил самый простой — один и тот же вот уже несколько лет — коричневый джек и потертый плащ так, что его урожденное, хотя и нищее лордство неоспоримо проступало в каждом движении, в каждом жесте. Он до сей поры был все тот же Хей из Совиной лощины, и по-прежнему в любом яблочном саду ему было естественней взять свое, чем задуматься, как объяснить это право. Голова его была складом латинской схоластики, превосходного греческого, недурного французского, сардонического чувства юмора и весьма мрачной житейской мудрости. Каждой весной он возвращался в Хаулетт-холлоу к могиле матери, но часовня там по-прежнему лежала в руинах. И ни жены, ни законного ребенка, ни даже слуха о бастарде… Едва ли не кровный побратим Белокурого, любимый собеседник и заветный клинок — вот что такое был Рональд Хаулетт Хей, когда в тишине внезапно прозвучал его, обращенный к графу, вопрос:

— Давно ли Тюдор платит тебе? Должно быть, не первый год?

— Рональд… — только и сказал Белокурый.

Хаулетт, лениво вытянувший ноги к огню, в молчании смотрел на него своим излюбленным взором — золотое стекло глаз, в котором мелькали искорки смеха. Но Босуэллу было не до веселья. Внезапно он без приятности ощутил, что готов заколоть Рональда Хея на месте, если необходимо. Какая-то нить внутри, из главных, оборвалась стремительно и почти безболезненно — и быстрота, с какой пришло это решение, удивила его самого.

— С чего ты взял? — медленно спросил граф.

— Патрик, если я не прав…

— Если ты не прав, то такие шутки стоят не менее пинты крови.

— А если прав?

— Жизни, друг мой. Ну, и что ты предпочтешь?

Превосходный диалог, если учесть, что говоришь с человеком, который неоднократно спасал тебе эту самую жизнь в драке. Они не мерились с Рональдом подвигами и не считались ранениями, но оба уже несколько раз оказывали друг другу подобную услугу. Хей совершенно спокойно выдержал ответный непроницаемый взгляд своего графа. И равнодушно промолчал — угрозы Хаулетта не трогали никогда.

— Что ты знаешь? — задал Босуэлл вопрос, ибо терпение первым лопнуло у него, пренебрегая, что тем самым уже выдал себя.

Рональд заново плеснул эля себе в кружку и отвечал, как о не самом важном:

— Я знаю только то, что и остальные — ты был в длительной отлучке до того, как уехал с королем во Францию. Врали разное, но, думаю, именно в тот момент ты прибился к Тюдору. Я первый раз засомневался, когда ты отдал Дакру Роджера Грэма и его ребят — вместо того, чтоб повесить…и ведь это ты остановил Злобного Уота от того, чтобы вчистую разорить окрестности Алнуика, не так ли?

Патрик помолчал, потом подтвердил задумчиво:

— Ты умен, а и я забыл об этом, считая тебя частью себя самого…

— Об этом никогда не следует забывать, — спокойно отвечал Рональд. — Ты носишь нож под одеждой на теле, потому что ожидаешь другого ножа, но тебя не заботит, что могут подумать люди… это дурная привычка.

Белокурый смотрел долгим взглядом на своего капитана и друга и молчал. Одно из самых скверных мгновений в жизни, ей-богу. По сути, у Рональда есть его признание, но хватит и одних только подозрений. Когда Хей донесет королю, признание и подозрения окупятся сторицей. Рон имел шестую часть добычи с каждого рейда и стал на службе у него зажиточным человеком, но что значит зажиточность! Он мог бы сделаться лордом Хаулеттом не только на словах, получить позволение короля и восстановить древний род своей матери, приняв ее имя и титул…

Хаулетты из Совиной лощины могли бы вернуться к жизни через него! И вот все, это все в ближайшей, неоспоримой, соблазнительной возможности лежало на весах против одной только жизни — Патрика Хепберна, графа Босуэлла.

Белокурый молчал и чувствовал с каждым мгновеньем, как тишина между ними начинает звенеть все больше. Мараться кровью Рональда он не хотел, выпустить из Караульни и убить чужими руками ему тоже претило, оставить в живых Хея не мог, а при одной мысли о годах или даже днях в тюрьме в ожидании казни тошнотворный клубок подступал к горлу, и графа, неустрашимого графа Босуэлла начинало потряхивать от липкого нутряного страха. Рональд прав, в голенище сапога у него и сейчас был заправлен хантлейский скин-ду, а Хей не вооружен и поясным кинжалом — он снял его внизу, в зале, за ужином… Бог свидетель, Белокурый не хотел делать этого, но Хей не оставил ему выбора.

Рональд Хей тем временем, не шевелясь и не меняя позы, с глубоким сарказмом следил за цепочкой эмоций, проходящих в глазах старинного друга.

— От Эллиота уже прилетело бы, — сказал он наконец.

— Что? — граф был сбит с толку и с мысли.

— Я говорю, не нужно быть Эллиотом, чтобы не промахнуться