Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

Он поставил ногу на лавку возле кресла кузена, оперся рукой о колено, нож в сапоге жег ему голень, словно живые уголья. И затаил дыхание, не шевелясь, когда Джеймс вдруг пьяно мотнул по столешнице головой, словно предлагая себя удобнее под клинок. Он был жалок, мерзок — и очень опасен — этот король и кузен, он был слаб, спящий и беззащитный, безоружный, но это ведь не остановит подлинного приграничного волка… не остановило бы ни Грешника Уота, ни Данда Керра, ни Джона Скупца Джонстона, ни, уж конечно, Полурылка Армстронга. Это не остановило его собственного деда.

Одна за другой перед глазами неслись картины, полные самой острой подлинности, ощутимой действительности. Нож, с хрустом вогнанный под затылок… кровь на белом полотне, или это вино?.. тишина, разлитая в воздухе, теперь уже смертная тишина… обмен шуточками с ничего не заподозрившими стражниками снаружи… его рука, с печаткой Босуэллов, но без следа крови, принимающая поводья коня от кинсмена… ночь в бешеной скачке по дороге к границе, за Чевиоты… если не возьмут, то да, но… к чему он живым Аррану? И долгие годы в изгнании, если удастся уйти к Тюдору, чтобы стать никем, вроде Ангуса, не приобретя от этого убийства никакой для себя выгоды при наследнике убитого. «Ты вообще никто»… а чем он лучше сейчас, если завтра кузен отправит его на плаху? И правая рука Патрика Хепберна уверенно и неторопливо скользнула с колена за голенище сапога…

Как бы то ни было, он упустил момент. В передних покоях, за дверью, послышался шум шагов, лязг металла, сменялся караул, и голос дежурного, Роберта Максвелла, отдающего команды, звучал глухо, как бы сквозь плотное сукно… Король внезапно пробудился, поднял голову, открыл пьяные глаза, затем глубокий ужас отразился на лице его при виде возвышающегося над ним кузена — и Джеймс вжался в высокую спинку кресла:

— Ты… что ты, Босуэлл⁈

Жаркая ненависть уже догорала в синих глазах, на одно мгновение король Шотландии увидал вблизи свою смерть.

— Прикажете позвать грумов, Ваше величество, чтобы они проводили вас ко сну? — церемонно и холодно осведомился лорд-адмирал.

Джеймс ослабело кивнул, не в силах молвить ни слова.

Проходя к дверям, прочь из кабинета, Хепберн, вымещая собственную досаду, пнул сапогом дремлющего Питкерна так, что тот слетел с сундука ему под ноги.

— Живо, — сказал он осоловевшему юноше, — грумов и джентльменов спальни! Его величество желает опочивать.

— Но, милорд! — возмутился грубостью Питкерн, привыкший к нежному обращению со стороны короля.

— Ваша милость, — резко поправил его Патрик, — и лорд-адмирал, штанов не подаю.

И вышел вон, не обращая внимания на возмущение виночерпия, и тем же вечером спешно покинул Эдинбург. Он направился в Долину и бежал от собственных дьяволов, и от того, что так и не стал убийцей. Судьба его не минует, ибо Хепберны и Стюарты — эта связь не первый век на крови, но он останется в Долине до тех пор, пока фортуна сама не вытащит его за волосы, словно Ахилла, туда, на север, туда, в столицу, туда, где он обретет свой рок.

— Ну? — спросил его лорд Рональд, с дозорным отрядом из Хермитейджа встретивший своего графа неподалеку от Джедбурга.

— Далеко мне до деда, — процедил тот сквозь зубы в ответ, пришпоривая коня.

Вскоре родные очертания трясин и топей заполонили взор Белокурого. Лиддел был уже студеным до дрожи, и в темной воде, словно осколки льдинок, касались коленей всадника быстрые ладони русалок. Когда-то, в давно минувшем детстве, он хотел жениться на одной из них, чтоб она пела песни, сидя на прибрежном камне… но мальчик, любивший старые легенды, вырос и отдал себя разбою и распутству полней, чем любой, небесной или земной, любви.

— Рон, — окликнул граф Хея, — флягу!

— А ты прикончил свою? — отозвался тот, перебросив требуемое. — Ночь сегодня промозглая, а до очага далеко — не торопился б ты так…

Не ответив, Белокурый вытащил зубами пробку, в два глотка нутро обожгло лучшее хантлейское виски, подарок Джорджа на прощанье… он пьянел, желая забыть свою позорную мягкотелость, как король пил для того, чтобы забыть одиночество. Фыркнул и всхрапнул осаженный жеребец, которому загубник впился в нежный рот — всадник спешился, кинул поводья Хэмишу МакГиллану, рванул у горла плащ и, скользя по липкой грязи берега, пошел к самой воде…

88

В спальне было темно, как у сатаны в заднице.

— Поди к черту, Хэмиш, я сам… — и отстранил слугу.

Лэрд Лиддесдейл только что изволил купаться в реке, что случалось с ним всякий раз, когда он был сильно пьян, и потому, когда он вернулся к себе, из одежды на графе были только сапоги, рубаха и тартан, повязанный ремнем на бедра на горский манер. Стянуть сапоги и рубаху было делом минуты, а тартан сполз сам, едва лишь Хепберн отстегнул пряжку и, откинув полог, лэрд рухнул на постель. Тут же вокруг него обвилась пара обнаженных девичьих рук и пара ног, весьма стройных — что не особенно его удивило, ибо, бывало, девчонки поджидали Патрика в спальне по собственной инициативе, перекупая друг у друга право лежать с лэрдом нынешней ночью. Когда он вызнал, что стал предметом торга, то стал запускать в спальню вперед себя Хэмиша МакГиллана, который зачищал постель его милости от наглых развратниц. Но сейчас лэрд Лиддесдейл был во хмелю, хотел женщину, даже не разбирая ее лица, и совершенно не хотел размышлять о том, как именно она здесь оказалась. Виски делало его каменным во всех смыслах, и для дам, привыкших к нежному обращению, он в таком виде представлял изрядную опасность. Совершенно уверенный, что с ним в постели одна из бойких девиц Хермитейджа, он тяжело навалился на нее, вдавив в перину, затем безо всякой ласки развел ей бедра пошире и оказался внутри в один мощный, грубый удар. Такое им обычно и нравилось, но эта, во-первых, оказалась тесна и узка, как ни одна из его прежних замковых подруг, а во-вторых, вместо восхищенного стона, дернулась под ним, вскрикнула и разрыдалась.

Ошеломленный, Патрик остановился, положил девушку на себя, откинул полог кровати… он очень не хотел, чтоб его догадка подтвердилась, но надежд на это было мало.

— Мэг⁈ К дьяволу… Мэг, чертова дуреха! Тебе не сказали, что будет больно?

Судя по тому, как качнулся ее затылок, она кивнула. Мэг