Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

— Ты сделался грозой еретиков, дядя?

— Приходится, если не хочется сократить поголовье родственников, дорогой граф.

Тут Босуэлл взглянул на железного Джона внимательней.

То была их редкая встреча в фамильном особняке, куда епископ наведывался нечасто, особенно в последние года три. Морэй по-прежнему входил в Совет короля, а Брихин бывал на каждом Парламенте, но случай поговорить о частном родственникам выпадал не всегда.

— Что ты имеешь в виду?

— Аббат Арброат, Патрик, известный также как Дэвид Битон, племянник архиепископа Сент-Эндрюсского. Валуа обещал ему епископат в Мирепуа, Папа днями пришлет кардинальскую шапку, а ты…

— Я?

— Достаточно легкомысленно вел себя с ним во Франции. Битон же нынче — хранитель печати короля и советчик ему по любому вопросу, советчик, оттеснивший старого Данбара. Тебя, дорогой мой, он терпеть не может, и, перед тем, как заново отбыть во Францию послом Его величества, представил королю список…

— Грехов? — улыбаясь, спросил Белокурый.

— Почти. Да не собственных и не королевских. Грехов ближних людей короля Джеймса. Стоит ли говорить, что ты там в первых рядах?

— В чем обвиняют?

— Себялюбие, гордыня, распутство, склонность к измене…

— Бог ты мой… какие точные сведения!

— Сведения достаточные. Я приложил порядком усилий, чтоб избавить нашу фамилию от права украшать собой перечень еретиков Шотландии. Но мне нужно было и подтвердить нашу благонадежность тоже. Кальвинист сгодился как нельзя кстати, умный малый, но немного слишком ученый.

Босуэлл напряг память, дело было, пока он отдыхал во Франции:

— Уишарт?

— Уишарт, да. Мирно отправился на континент продолжать учение с тем моим благословением, после которого не возвращаются восвояси. И едва лишь я порадовал Данбара высылкой, как ты… говорят, ты просил короля за леди Глэмис⁈

Епископ всегда все узнавал один из первых неведомым образом. Босуэлл поморщился:

— Не вполне верно. Я хотел избавить ее от костра. Казнь, понятное дело, предрешена, ибо король уже переписал в казну имущество и земли покойного Глэмиса, но… именно зверство так уж необходимо? Об этом я и сказал королю.

— Ты и так уже сказал слишком много. Достаточно, чтобы решить, что она — колдовством или доброй волей — имеет на тебя влияние. Достаточно, чтобы король тебя заподозрил. Когда утопили Элисон Ру, что-то ты не выказывал к ней сочувствия.

— Она — простолюдинка, обычная грубая тварь, каких много.

— Грубые твари не меньше нашего чувствуют боль и умирают ровно так же мучительно. Если уж в тебе вдруг проснулось несвойственное нашей фамилии христианское милосердие — жалей всех!

— Вина ее в убийстве зятя была доказана.

— Так и здесь вина доказана, Патрик. В данный момент вина Дженет Лайон в том, что она — сестра Ангуса, и уши фамилии Дуглас в Шотландии, и заноза среди родов Нагорья, как по наследству мужа, так и по второму браку. И что тебе в том, что с нею станет? Еще одним Дугласом меньше, пусть и в юбке.

— Не люблю я этого, — сознался граф, как в чем-то постыдном. — Мысль о хладнокровном убийстве женщины кажется мне отвратительной.

— Думай о том, что эта женщина только по стечению обстоятельств не убила тебя самого, — посоветовал Джон Хепберн.

По лицу Босуэлла сложно было понять, о чем он размышляет. Закинул ногу на ногу, вздохнул, улыбнулся, приподнял левую бровь, с тем выражением насмешки и презрения к тщетности бытия, которое было столь знакомо железному Джону — по самому себе:

— Грязно добиваем поверженного врага, да? К чему это? Пока жив король, Дугласы не вернутся.

— Поверженного? Поверженных врагов не бывает, бывают только мертвые, даже если они и женщины. Чему я вообще учил тебя⁈

Шотландия, Эдинбург, Эдинбургский замок, июль 1537

В среду народу на скале было — не протолкнуться.

Она поседела — за время недолгого заключения и суда, это Патрик Хепберн заметил с первого взгляда, в меди волос ее больше не было тепла, но только скорбь близкой осени. Она была красива для своих тридцати шести, и она уже не состарится. Зеленоглазая Дженет Глэмис такой и останется в памяти, взошедшая на костер, белая не от страха, от внутреннего напряжения, светящаяся ненавистью к палачам, величественная и в рубище, бесстыдно открывающем ее тело толпе. Огромное презрение было в ней — презрение в боли, смерти, позору одновременно, и тот взгляд, что леди Глэмис кинула на королевский помост, прежде чем каяться напоказ, был куда более искренен, чем пожелания долгих лет царствования Джеймсу Стюарту и перечисление собственных вин — в ожидании возможной милости.

Равнодушный, совершенно спокойный, покусывающий краешек губы граф Босуэлл, констебль Эдинбурга, по чину и долгу присутствующий на казни, сейчас понимал ее, как никто. Его собственное покаяние в Сент-Джайлсе, март, пронизывающий ветер, и жизнь, за которую заплачено смертью друга — оно вскрывалось в душе каждой минутой пребывания здесь.

Милости, конечно же, не было.

Мужество изменило Дженет Глэмис только когда поднесли огонь. Дрова за ночь отсырели, занимались не сразу, ведьма задыхалась, кашляла от дыма, но это не облегчит ее мучения, а продлит казнь, пока не подбросят сухих. Но потом занялось… Парнишка лет пятнадцати, не старше, чем был он сам в первый приезд ко двору, изворачивался в руках стражи, заставлявшей его повернуть голову к костру, смотреть, как умирает мать — он или выл, как дикое животное, или богохульствовал, отшвырнув от себя священника. Каждый крик его входил в страдающую женщину, как острый нож. Девчонка, судя по платью — из кинсменов леди Глэмис, проскользнув сквозь цепь стражи, метнулась к костру… неизвестно, что хотела сделать она, быть может, крест передать или яд, прекратить страдания. Этого король ни за что не позволил бы, и ее сбили с ног, на мостовую, и хохотали, пока стирала с лица уличную грязь, пепел, летевший к ней от огня. Тут уже констебль Эдинбурга, вне себя от омерзения, от воя мальца, от воплей умирающей, раздвинул солдат, шагнул к девчонке. Глупый жест, минутная слабость сердца:

— Осторожней, юная леди, поднимитесь же…

Хорошенькое личико, залитое слезами, темные, чуть раскосые пронзительные глаза. Уже не девочка, определенно еще не женщина. Когда увидала, чья именно рука подняла ее с колен — отпрянула, словно от чумного, опрометью кинулась туда, где сына леди Глэмис отливали водой, парень лишился чувств. Босуэлл вернулся на помост к умиротворенному королю, не чувствуя, как в