Белокурый. Король холмов - Илона Якимова

еще в пути. На второй декаде мая королевская барка пристала на рейде Лейта, и королева, оправившись, даже отписала отцу, что симптомы болезни вовсе отступили, но в начале июля, и месяца не дожив до семнадцатого своего лета — угасла на руках безутешного мужа, и опустили под пол, каменной плитой укрыли в Холирудском аббатстве Летнюю королеву.

78

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1537

Выпили понемногу, помянули.

Аргайл плеснул чуток в пламя камина, как делал всегда, но под чистым небом обычно он отдавал духам их часть в открытый огонь. Белая зола с шипением приняла дань, пахнуло торфом, вереском, теплом. Помолчали еще.

— Мне жаль, — сказал наконец Белокурый.

— Не стоит, — отвечал Рой, глядя мимо него. — Арчи таков и был… сколько я его помню. Все из-за этой суки, он и под стражу пошел только из-за нее.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я знаю, — Кемпбелл повернулся, глянул — и в очертаниях скул, в разрезе светлых глаз двойственная и хищная кельтская природа его выступила до холодка по спине собеседника, слишком очевидно. Патрик мигом вспомнил то, что говорили в Нагорье, почему даже в Ущелье побаивались своего лорда, почему лорд мог уходить в горы один… в полнолуние.

— Он хотел ее, он женился… понятное дело. Мало ли баб? Но ведь с этим браком Скипнесс стал опекуном детей покойного Глэмиса и смотрителем земель его вдовы. Представь себе, какой кусок воли и власти. Разве Джеймс Стюарт потерпел бы это безнаказанно?

— Но тебя же он выпустил, король-то?

— Выпустил, — Кемпбелл оскалился, — обобрав до сорочки, скотина. Во Францию с собой поволок, как заложника, чтоб был на виду, только чтоб Арчи Скипнесс вел себя прилично!

Арчибальд Скипнесс, дядя Аргайла, брат покойного «Хмурого Колина», женившись на Дженет Дуглас, сестре Ангуса и вдове Глэмиса, и впрямь претендовал в Нагорье на вес и значение большие, чем те, которые король хотел бы ему предоставить. И быстро оказался там, где побывали и Босуэлл, и Аргайл — за решеткой на Эдинбургской скале. Но, в отличие от обоих, так и не смирился, даже для вида.

— Как он погиб?

— Сорвался сверху, на камни вниз, при попытке бежать, — Аргайл допил чарку залпом, прошипел сквозь зубы лютейшее из ругательств, лицо его пошло пятнами гнева. — А потом стража добила то, что от него осталось…

Дженет Дуглас Лайон, леди Глэмис. Если не влюбленность, то величайший соблазн юного графа Босуэлла девять лет тому назад, в те поры, когда они с Брихином только прибыли ко двору. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс… встреча пары стояла у Босуэлла сейчас перед глазами, как же он, мальчишка, досадовал тогда, что ему предпочли мужчину зрелого, взрослого, опытного!

— А что она?

— А ее сожгут.

— За что?

— За злоумышление на жизнь короля, понятное дело…

Аргайл — в начале четвертого десятка уже ползущая ото лба залысина в бурой клочковатой шевелюре — натянул на голову боннет, встряхнулся, как крупный волк, одернул тартан, вышел. Босуэлл, потомственный констебль Эдинбурга, просидел у камина в тот вечер довольно долго, вспоминая.

И было о чем подумать.

Шотландия, Эдинбург, Холируд, июль 1537

Джеймс Стюарт осунулся за последние девять дней, прошедшие со смерти Мадлен де Валуа. Джеймс Стюарт прекратил пить и засел за бумаги, накопившиеся во время его отсутствия в Шотландии, и проводил круглые сутки в совете с Данбаром, Максвеллом, Хантли. Дэвид Битон, которого не без оснований прочили на место архиепископа Сент-Эндрюсского, присоединялся к ним тогда, когда отсутствовал его ненавистник Гэвин Данбар, но вскоре отбыл во Францию в новом чине посла — и, как говорили, приискивать королю новую жену. Король махнул пажу рукою, не переставая просматривать бумаги, позволяя впустить просителя:

— Ты? Иди, иди сюда…что за странное дело, Эрскин сказал — ты с просьбой? Крепко же тебе наскучил твой король! Ладно, так и быть, проваливай на Границу, отпущу, как только разделаемся с делами… к примеру, в четверг.

— Сир, я по поводу среды.

— Что у тебя с лицом?

— С вашего позволения, слабоват нутром на это дело — не люблю женских казней.

— Кто ж их любит… — отвечал Джеймс рассеянно. — Да ты же пришел просить. О ком?

Он поднял голову от вороха бумаг, заново подложенных ему секретарем, Томасом Эрскином.

— Ах, вот о ком! Не знай я, что между вами кровь в три поколения, наивернейший кузен мой, решил бы, что тут не без греха… что ты подкуплен.

— О нет, это вопрос вкуса, только и всего, — отвечал констебль Эдинбурга. — Я, Ваше величество, предложил бы обезглавливание мечом. Как-никак, дама.

— Ты не знаешь толка в настоящей вражде, — улыбнулся король. — Послушай, там дело доказанное и решенное, она созналась.

Еще бы не сознаться, если на руках годовалый сын покойного Скипнесса, а самый старший, от Глэмиса — в заключении. А есть ведь еще один, и две дочери… Тридцать шесть лет — солидный возраст для женщины, пора уклонения на закат, однако еще слишком молода, чтобы умирать, и умирать так мучительно. Зачем он, и правда, пришел просить короля? Во времена оны Дженет Лайон ведь заманила его самого на гибель. Почему теперь взбрело ему в голову отплатить добром, подставить вторую щеку, чего за ним отродясь не водилось?

— Она созналась, вон, спроси у Данбара подробностей — дело лютое, они с Битоном возглавляли суд. Она в связи со своими братьями. Сообщала им, как и когда удобней проникнуть в страну, нанести удар, покуда я за Каналом. Да к тому ж, она — ведьма, неужель не почуял сразу? От нее же на милю смердит дьяволом. Государственная измена для женщины карается костром, мой милый, что тут такого? Знала ведь, на что шла, когда обещала братьям мою погибель, погибель моей королевы. Даже Мортон и Драмланриг — и те согласились с приговором…

Тишина повисла в кабинете, король, не мигая, держал взгляд своего вассала:

— Ступай, — молвил он наконец, — я, так и быть, забуду, что ты приходил просить за нее.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, лето 1537

Время его почти не меняло — худощавое лицо, серые глаза с искрой сарказма, шрам на скуле, но в висках выступает первая изморозь… уже. Конечно, он и всегда правил епископатом твердой рукой, но до сей поры Босуэлл не