Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

яростная сила, пытавшаяся забрать у меня тело, а как женщина, слишком долго бывшая мертвой и вдруг снова получившая возможность почувствовать живую плоть, тепло кожи, биение сердца, прикосновения любимых мужчин. От внезапного вторжения у меня закружилась голова, и я вцепилась пальцами в тело Ингвара, пытаясь удержать себя в себе, но чувство это было слишком сильным, слишком личным и слишком понятным. Не ярость. Не жажда крови. Сначала — почти животный ужас от вторжения. Наше сознание будто вновь начало сливаться как тогда, во сне.

Бастет тоже это поняла. До этой секунды она еще билась, еще проклинала, еще пыталась удержаться в своей ненависти, как в последней крепости, но теперь замерла так резко, будто кто-то ударил ее изнутри. Она смотрела на Сергея, на Ингвара, а потом вдруг словно направила взгляд на меня, и в ее иссохшем, перекошенном лице, отразившемся у меня внутри, впервые проступило нечто, от чего у меня по спине пошел холод. Узнавание… Не только их. Самой себя. Не мстительницы. Не богини. Не проклятой. Живой женщины, которая опять чувствовала.

— Нет, — прошептала она моими губами.

Голос ее был уже не хриплым криком, а сухим, потерянным шепотом, как будто сама душа не успевала за тем, что только что поняли глаза и тело.

— Нет… — повторила она уже громче. — Нет. Этого не может быть.

Сергей медленно выпрямился. Это движение осталось его, но то, как он держал голову, как смотрел на нее-меня, как выдерживал паузу, принадлежало уже не только ему. И внутри меня промелькнула ревность, но я смогла ее быстро успокоить.

— Может, — сказал он.

И я сразу поняла: это говорил не Сергей. Вернее, не только Сергей. Голос остался его — низким, глубоким, но под ним проступила иная интонация, тяжелая, сдержанная, как у мужчины, который слишком давно привык молчать. Ингвар тоже заговорил не своим голосом.

— Посмотри на нас, любимая — сказал он тихо. — На этот раз не через призму поглотившей тебя ненависти. Почувствуй те настоящие, живые эмоции, что испытывает Марьяна, и которые забыла ты.

Бастет резко мотнула головой, но я уже чувствовала, что происходило в ней на самом деле. Не потому, что догадалась, а потому, что часть этого теперь проходила через меня. Она ощущала. И именно поэтому так отчаянно пыталась не верить.

— Не называйте меня так! — выкрикнула она, и в этом крике уже не было прежней уверенности. Только отчаянная попытка удержаться за остатки злобы. — Вы — не они! Вы — чужая плоть! Чужая магия! Их больше нет!

— Если нас нет, — тихо спросил Сергей, — почему ты дрожишь?

Она действительно дрожала. Не всем телом. Но я видела, как дергались ее пальцы, как слишком часто поднималась грудь, как ходили плечи, и вместе с этим я чувствовала это изнутри — ее собственный ужас от того, что она узнала их слишком хорошо. Не чудовище. Не обман. Не подмену. Их. Обоих. Тех, кого она любила и ради которого умерла и пролежала проклятой в саркофаге века.

— У нас мало времени, — сказала я тихо, с трудом удерживая пока еще свое сознание. Голос мой звучал хрипло. — Если в ней еще осталось хоть что-то не безумное, вы должны дотянуться до этого сейчас.

Оба брата повернули ко мне головы почти одновременно, и на мгновение я снова увидела в них Сергея и Ингвара — моих, живых, настоящих, усталых, напряженных, все понимающих. А под этим — тех двоих, кто пришли сквозь века только ради этой встречи.

— Ты открыла дорогу, — сказал тот, кто жил сейчас в Сергее. — Если бы не ты, мы не дозвались бы до нее.

— Тогда не тратьте время на благодарности, — ответила я. — Говорите с ней.

Бастет коротко, судорожно рассмеялась, и в этом смехе было столько старой боли, что у меня перехватило дыхание.

— Говорите? — прошипела она. — После всего? После того, как вы оставили меня там? После того, как позволили миру разорвать нас, а теперь смеете возвращаться ко мне через чужие тела? Вы пришли поздно. Слишком поздно. Я уже другая.

— Мы тоже, — сказал Сергей.

— Но все равно пришли, — подхватил Ингвар.

— Не ради мести, — продолжил Сергей.

— Ради тебя, — закончил Ингвар.

Эта простая разница в их голосах, в интонациях, в самом способе говорить вдруг сделала правду почти невыносимой. Да, это были они. Не слепленное проклятием существо, не общая боль в одном теле, а два разных мужчины, которых Бастет когда-то любила, и которых мир не должен был разлучать так жестоко.

— Ложь! — выкрикнула она, и по треснувшим краям саркофага посыпалась крошка.

Я вздрогнула — не от силы Бастет, а от того, как быстро ее снова унесло из воспоминаний в ненависть. Положительные чувства действительно не держались в ней дольше вдоха. Стоило воспоминанию подняться, как сверху на него тут же обрушивалась черная волна ярости, будто сама Бастет уже не могла существовать иначе.

— Если бы вы любили меня, — выкрикнула она, — вы бы не пришли уговаривать меня лечь обратно в могилу! Вы бы встали рядом! Вы бы разорвали этот город вместе со мной!

Через Сергея прошла едва заметная волна. Волна горя.

— Мы уже однажды дали ненависти решить за нас, — сказал он. — И этого хватило на века. Ты правда хочешь, чтобы нашей последней эмоцией стало не то, как мы любили, а то, как мы утопили в крови все, чего хотели?

— Я хочу, чтобы они почувствовали, — прошипела она. — Хоть тень того, что чувствовала я. Хоть каплю!

— Они не почувствуют это так, как ты или мы, — сказал Ингвар уже жестче. — Чужая кровь не возвращает любимых. Она только делает твою боль бесконечной.

Бастет зажмурилась так резко, будто эти слова полоснули ее сильнее любого лезвия. И в этот момент я почувствовала ее изнутри не как чудовище, а как женщину, которую вдруг затопило воспоминанием о живом теле, о ласкающих прикосновениях, о том, каково это — любить не в гнилом безжизненном теле, не через вековую ненависть, а просто быть рядом. Ее дыхание снова сбилось. Ее боль отозвалась во мне так сильно, что я сама едва не согнулась.

Она распахнула глаза и уставилась уже не на них, а на меня.

И я поняла почему.

Потому что сейчас она почувствовала мою