Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

И тогда они оба посмотрели на меня.

Нет, не на меня.

На нее…

Я почувствовала это сразу, потому что Бастет внутри меня откликнулась так сильно, что у меня перехватило дыхание.

— Любимая, — тихо сказал тот, кто говорил через Сергея.

Голос был уже не его, но и не совсем чужой. В нем сплелись сразу два времени — современное живое тело и древняя, слишком долго ждавшая душа.

— Мы прошли через многое и смогли сделать то, на что не могли и надеяться, — сказал второй через Ингвара. — И теперь наконец можем уйти без капли ненависти.

Я не знала, как это выглядело со стороны. Не знала, видели ли мои собственные глаза в этот миг перемену лица, проступившую в чертах Бастет, но внутри я почувствовала, как она потянулась через меня к ним — не как мстительница, а как женщина, которой только что подарили невозможное: последний живой миг рядом с теми, кого она уже давно считала потерянными навсегда.

И тогда она заговорила.

— Я люблю вас, — прошептала она.

У меня по щекам сразу потекли слезы. Не мои. Или уже мои тоже.

Сергей шагнул ближе. Ингвар тоже. Они больше не были просто проводниками. Они были двумя мужчинами, в которых на короткое время открылись древние души, чтобы не спорить, не уговаривать и не требовать, а просто быть рядом в последний раз.

— Мы не смогли спасти тебя тогда, — сказал первый.

— И не смогли умереть одновременно с тобой, — сказал второй.

— Но сейчас можем уйти вместе.

— Чтобы, если мир окажет милость, однажды снова встретиться, уже без всего этого.

Я чувствовала, как Бастет слушала их, и как в ней поднималось нечто, что она глушила веками. Не жажда крови. Не обида. Надежда… Хрупкая, почти невозможная, и оттого страшная, сильнее любой ненависти. Потому что принять надежду значило признать, что месть можно отпустить. А значит, все страдания, весь путь через боль, всю эту страшную силу придется оставить позади.

— А если мы не встретимся? — спросила она так тихо.

Сергей медленно улыбнулся — не своей обычной улыбкой, а той, в которой было слишком много прожитой печали:

— Тогда у нас хотя бы останется этот миг.

Ингвар, стоявший рядом, ответил по-своему:

— И память о том, что мы все-таки были вместе. Не проклятые. Не в море крови. А в любви.

На этих словах пирамида дрогнула, словно от глубокого внутреннего выдоха. Свет над саркофагом раскрылся шире, превращаясь в медленно вращающуюся воронку, но теперь она не пугала. В ней было что-то удивительно красивое. Будто ночь, золото, потусторонняя темная магия смешались в одно. Я увидела, как внутри нее двигались линии письма, древние знаки, лунные символы и тонкие нити света, похожие на дороги, уходящие туда, куда человеческий взгляд уже не может дотянуться. Магия моего тела вышла на свободу. И магия жизни и магия смерти — вся магия потянулась в это воронку, будто помогая ей открыться.

Бастет внутри меня дрогнула еще раз. И в этот миг я почувствовала самое страшное и самое прекрасное одновременно ее решение.

Она согласилась!

Не потому, что ее сломали. Не потому, что ее убедили красивыми словами. А потому, что, снова став живой, хотя бы на этот короткий, последний отрезок, она сама поняла, что хочет не продолжать гнить в ненависти, а сохранить в себе вот это чувство. Любовь, а не месть. Желание новой встречи, а не новой крови.

— Помоги мне, — тихо попросила она уже не мужчин, а меня.

И от этого я задохнулась сильнее, чем от любого кольца проклятия.

— Да, я помогу, — прошептала я.

Не знаю, сказала ли это вслух. Не знаю, было ли это мое слово или наши с ней общие.

В ту же секунду из моего тела как будто вынули раскаленную, слишком долго державшуюся внутри нить. Не больно.

Передо мной, над каменным полом, начала проступать Бастет.

Уже не в иссохшей, мертвой оболочке. И не в полной земной плоти. Она собиралась из света и тени, из тонких золотых нитей, из темной магии, которую ритуал успел переплавить, и в этом облике она снова была прекрасной. Не юной девочкой и не чудовищем. Женщиной. Сильной. Гибкой. Живой ровно настолько, насколько это позволял последний миг перед уходом. Волосы ее колыхались, будто под водой, глаза светились темным золотом, и, когда она посмотрела на мужчин, я увидела на ее лице не ненависть, а то выражение, ради которого, наверное, и стоило пройти через столько боли. Любовь, дошедшую до той точки, где она уже ничего не просила. Она просто была.

И ее влюбленные тоже начали выходить.

Не из тел моих мужчин полностью, не так, чтобы Сергей и Ингвар рухнули пустыми, а как будто свет внутри них отделился от плоти и обрел отдельные формы. Два мужских силуэта проступили рядом — один чуть темнее, с глубокой сдержанной силой дома Анубиса, второй ярче, горячее, с золотистой, почти солнечной магией дома Гора. Братья. Разные. Разделенные. Такие, какими и должны были быть всегда.

Сергей покачнулся и сразу же опустился на одно колено, тяжело дыша, Ингвар тоже дернулся, прижал ладонь к груди и зажмурился, будто в последний момент их тела все же ощутили цену того, что только что прошло через них. Но оба были живы. Живы и оставались собой.

А перед ними, в свете древней воронки, стояли те, кого мир однажды решил связать проклятием.

Бастет шагнула к своим любимым первой.

Не торопясь. Она подняла руки, коснулась сначала одного лица, потом второго, и оба мужчины закрыли глаза от этого прикосновения так, будто только теперь окончательно поверили: да, это — правда. Да, она была здесь. Да, они снова были вместе, хотя бы на этот один, нечеловечески краткий миг.

— Я люблю вас. И буду помнить вечно во всех своих жизнях. Я не перестану вас ждать, не смотря на то, сколько жизней мне потребуется, чтобы дождаться. Но я дождусь новой встречи. — сказала она.

— Мы тоже, — ответили они почти одновременно.

И тогда свет вокруг них поднялся выше.

Он обнял их медленно, торжественно, почти нежно, как обнимает то, что приходит не уничтожить, а забрать домой. Надписи на стенах вспыхнули все разом. Факелы взметнулись вверх. Пол подо мной завибрировал силой, и я увидела, как три силуэта начали растворяться в этой воронке — не по отдельности, а вместе, сохраняя касание