Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

жизнь. Мое сердце. Мое тело. Мою способность хотеть, доверять, тянуться к мужчинам — не через ненависть, а через любовь и желание. Все то, что было у нее когда-то, и что она считала навсегда потерянным.

— Это… — выдохнула она, и впервые за все время в ее голосе не было злобы. Только растерянность. — Это так…

Бастет не договорила, но я и без слов знала, что она хотела сказать.

Сергей и Ингвар тоже это поняли. Я увидела, как изменились их лица, как обе древние души, проступившие через них, вдруг осознали одно и то же: они хотели не мести. Не красивого финала страданий. Не еще одного удара по миру. Они хотели снова почувствовать это по-настоящему. Не в чужих телах, не украденным мигом, не в ритуале на краю гибели, а в своей новой жизни, если им вообще дадут такой шанс.

— Ты чувствуешь? — тихо спросил Сергей.

Бастет не ответила, но я чувствовала за нее: «Да. Чувствует!»

— Это могла быть наша жизнь, — сказал Ингвар. — Не храм. Не трон. Не кровь. Это…

Во мне поднялась такая сильная, такая горькая волна чужой тоски, что я сама едва не задохнулась. И в этой общей, страшной тишине Бастет наконец прошептала:

— Я хочу… еще раз.

Сергей закрыл глаза на секунду.

— Тогда у нас только один путь, — сказал он. — Пройти его до конца. И отпустить.

— Чтобы, может быть, — тихо добавил Ингвар, — однажды получить шанс встретиться снова — уже без проклятия.

Она задрожала всем телом, и на этот раз не от ярости. От согласия, которое причиняло ей почти такую же боль, как ненависть.

— А если нам не дадут этого шанса? — спросила она так тихо, что это уже было почти не вслух.

— Тогда, — ответил Сергей, — у нас хотя бы будет последний миг, в котором мы снова были живыми.

— Вместе, — сказал Ингвар.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сомкнулось. Не кольцо проклятия. Что-то другое. Их согласие. Ее согласие. И с этим согласием ритуал пошел дальше.

Глава 84

Ритуал не оборвался. Он не закончился в одно мгновение, как заканчивается обычное телесное удовольствие, оставляя после себя только дрожь, усталость и сбившееся дыхание. Наоборот, именно после той предельной точки, когда три проклятых души наконец вновь ощутили друг друга живыми, пирамида будто глубоко вдохнула вместе с нами, и древняя магия, все это время державшаяся на грани, начала раскрываться во всю силу.

Сначала я почувствовала, как из самой пирамиды пошла вибрация. Она шла не снизу и не сверху, а словно изнутри всего пространства сразу, будто сама пирамида, веками державшая в себе чужую боль, кровь, проклятие и ожидание, наконец узнала нужный миг и теперь медленно, торжественно отпускала то, что так долго удерживала в своих стенах. Иероглифы на полу вспыхнули ярче, но теперь их свет уже не давил, не душил и не сжимал нас в кольцо. Он тек между линиями мягко, густо, как живая золотисто-красная река, в которой больше не было угрозы, только сила, исполнявшая древний договор до конца.

Я лежала, все еще не до конца отделяя свое дыхание от чужого, свое сердце от двух других сердец, свое тело от той любви, которая только что прошла через меня и оставила внутри не пустоту, а странное, почти священное тепло. Во мне все еще была Бастет. Я чувствовала ее уже совсем иначе. Не как яростное вторжение, не как чужую боль, не как злобную тень, захватившую мое тело, а как женщину, которая после слишком долгого пребывания в несмерти снова вспомнила, что значит жить, любить, желать, плакать — не от ненависти, а от переполненного любовью сердца. Через меня она все еще держалась за двух своих мужчин, и именно поэтому я первой поняла, что произошло дальше.

Они уходили постепенно.

Не исчезли, не вылетели из тел Сергея и Ингвара рывком, не распались как-то особенно жутко или страшно, а поднялись изнутри, как поднимается к свету душа, которая наполнилась любовью и прощением. Сергей первый судорожно вдохнул и, резко закрыв глаза, откинул голову назад, будто через него прошла волна энергии и магии, слишком сильная для живого тела. Ингвар почти сразу дернулся следом, но у него это выглядело иначе: ярче, с тем внутренним огнем, который всегда был ему ближе, и на миг мне показалось, что через его кожу проступил слабый золотой свет, словно древняя кровь дома Гора ненадолго вспомнила, кем была когда-то.

Я села с трудом. Тело дрожало, ноги казались чужими, горло все еще жгло от слез и от напряжения, которое не отпускало даже теперь, когда самое страшное вроде бы уже осталось позади. Сергей и Ингвар тоже поднимались — медленно, тяжело, оба будто приходили в себя после удара, одновременно физического и магического, но я видела по их лицам, что они понимали: это была уже не их боль. Не совсем их.

Бастет поднялась вместе со мной. Она просто смотрела моими глазами на мужчин перед собой так, как, наверное, не смотрела веками. И я вдруг поняла, что больше не чувствовала в ней ненависти. Только такую невыносимую нежность, что у меня самой защипало сердце.

Пирамида ответила на это первой.

Факелы вспыхнули ярче, пламя вытянулось вверх длинными золотыми языками, а над саркофагом, точнее над тем местом, где он еще недавно стоял, начал собираться свет. Не белый и не слепящий. Он был теплым, янтарным, с прожилками алого и черного, будто сама магия решила не стереть их проклятие как ошибку, а переплавить в нечто иное. Надписи на стенах загорались одна за другой, и теперь я уже не чувствовала от них страха. Они звучали как древняя речь, которую не нужно было понимать умом, потому что тело и так знало: сейчас здесь свершалась не кара, не приговор, и не устраивалась новая ловушка. Сейчас здесь совершалось прощение.

Сергей поднял взгляд первым, и в этот миг я увидела, как сквозь него проступил облик одного из братьев — более яркий, чем раньше. Не полностью, не так, чтобы лицо его стало чужим, а как свет, проступавший под водой. Взгляд сделался глубже, старше, печальнее, но при этом в нем впервые не было безысходности. Ингвар, стоявший рядом, выпрямился тоже, и во на его лице отразилось совсем другое — не печаль, а горькая, яркая, почти мальчишеская нежность, которая выжила даже после