Проклятье жрецов Египта - Таруна Поддубная

Около трапа я ждала Гора…

Сама себе не признаваясь в этом до конца, не спрашивая о нем вслух каждые пять минут, не желая ловить на себе понимающие взгляды мужчин, я все равно ждала именно его. Ждала, что он появится в последний момент, как умел только он: с неба с этой своей невозможной спокойной силой, будто расстояния, решения — просто раздражающие детали, которые не имели над ним власти. Но он так и не пришел.

Когда люк самолета закрылся, а Египет, пустыня, город существ и все, что связывало нас с этим проклятием, остались внизу, я впервые за все время по-настоящему почувствовала не усталость и не облегчение, а горечь. Тихую, вязкую и совершенно женскую. Такая бывает только от мысли, которую не хотелось оформлять словами, потому что, если назвать ее прямо, она сразу станет реальнее: «Возможно, Гор действительно решил, что на этом все. Что правильно будет остаться там. Что после всего пережитого нужно не возвращаться ко мне, а дать мне вернуться к своей жизни без него.»

Эта мысль не отпускала меня и спустя два дня.

Я сидела на качелях возле дома, медленно покачиваясь и глядя перед собой туда, где начиналась дорожка к саду, а дальше уже тянулись знакомые, почти родные улицы 13 сектора. Дом дышал жизнью. Обычной. Настоящей. Где-то внутри хлопали двери, кто-то говорил, кто-то смеялся, Зубастик уже вел себя так, будто владел этой территорией с сотворения мира, а я все равно чувствовала в себе эту тихую, глупую, не желавшую уходить тоску. Наверное, именно так и выглядит счастье после большой беды: все вроде закончилось, все живы, дом стоит, мужчины рядом, мир не рухнул, а внутри все равно болит то место, в котором осталось одно неслучившееся возвращение.

— Опасно оставлять любимую женщину одну с такими мыслями, — раздался рядом голос Сергея.

Я вздрогнула и подняла голову.

Они стояли передо мной вдвоем — Сергей и Ингвар, и у обоих в глазах было то выражение, с которым на меня теперь смотрели уже без всякой маскировки. Не с намеком, не с осторожной теплотой, не с дружеской верностью. Влюбленно. Прямо. Так, будто после пирамиды, после чужих душ, после ритуала и всего, что мы при этом пережили, притворяться и скрываться уже не имело никакого смысла.

Сергей протянул мне цветок. Обычный, яркий, с тонким ароматом и немного помятым стеблем, как будто он сорвал его давно и потом всю дорогу нес в руке, не доверив никому другому. Я посмотрела сначала на цветок, потом на него самого и снова поймала себя на том, что до сих пор не могла привыкнуть: он больше не закрывал лицо. Ни шарфом, ни воротником, ни шлемом. Шрамы исчезли там, в пирамиде, и, хотя я уже видела его после возвращения не раз, все равно иногда задерживала взгляд чуть дольше, чем хотела. Сам Сергей к этому относился с той странной смесью облегчения и неловкости, которая бывает у мужчины, слишком долго жившего с уродством и вдруг потерявшего его — не по своей воле, а почти как последний подарок судьбы. А еще окружающие действительно до сих пор путали их с Ингваром, если смотрели не слишком внимательно, и это почему-то особенно веселило Дикаста.

— Почему грустит наша любимая? — спросил Ингвар, опускаясь рядом на корточки так, чтобы посмотреть мне в лицо снизу вверх.

— И почему она делает это одна? — добавил Сергей мягче.

Я взяла цветок, провела пальцами по лепесткам и неожиданно для самой себя не стала отмахиваться, шутить или уводить разговор в сторону.

— Потому что пытаюсь пережить одну очень неприятную мысль, — сказала я честно.

Они оба сразу посерьезнели.

— Какую? — тихо спросил Сергей.

Я перевела взгляд куда-то мимо них, туда, где над крышами домов уже мягко ложился вечерний свет.

— Что я, возможно, больше никогда его не увижу…

Не нужно было уточнять, о ком именно я говорила. Они поняли сразу. И это понимание, странное дело, не вызвало у них ни ревности, ни раздражения, ни напряжения. Только очень спокойную, тишину, в которой оба признали мое право на эту боль.

И именно в этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:

— На это ты можешь не надеяться.

Я замерла. А потом резко обернулась.

Гор стоял в нескольких шагах от качелей, и в первое мгновение мне показалось, что я просто слишком сильно по нему соскучилась и теперь сама себе его придумала. Но нет. Он был здесь. Настоящий. Высокий. Живой. С той спокойной, почти невыносимой уверенностью, которая всегда делала его присутствие чем-то большим, чем просто появление мужчины в комнате или во дворе. Он стоял так, будто расстояния, чужие решения, проклятия и время действительно не имели над ним той власти, на которую все почему-то рассчитывали.

Я смотрела на него молча, и у меня не хватало ни воздуха, ни слов, ни даже приличной женской гордости, чтобы сначала хоть немного обидеться, а уже потом обрадоваться.

Он усмехнулся краем губ и шагнул ближе.

— Я, конечно, понимаю, что два прожитых в разлуке дня — это большой срок, — сказал он, не сводя с меня взгляда, — но чтобы ты уже похоронила меня в своей красивой голове, это, любимая, даже для тебя слишком быстро.

У меня задрожали губы. И вот теперь я бы уже точно расплакалась, если бы не мое упрямство.

— Ты не пришел к самолету, — упрекнула я, и сама услышала, как по-детски это прозвучало.

— Не пришел, — согласился он спокойно. — Потому что пришлось закончить то, что без меня там никто бы не закончил. Потому что, если я собирался вернуться к тебе не на два дня, а так, как должен возвращаться мужчина, который решил быть рядом всерьез, мне надо было оставить за спиной не хвосты, а пустое место.

Он подошел вплотную.

— И еще потому, — добавил он уже тише, — что, если бы я пришел тогда к трапу, я бы, скорее всего, просто утащил тебя прямо оттуда и никаким самолетом вы бы уже не улетели.

Ингвар за моей спиной коротко фыркнул, а Сергей тихо рассмеялся, но я уже почти не слышала их. Потому что смотрела только на Гора и чувствовала, как во мне одно за другим рушились все те аккуратные, разумные объяснения, которыми