Его обвиняемая. Рецепт помилования - Алена Шашкова

когда серое утро размазывает тени по комнате. Там же, где засыпала. И даже не одна. Кайан еще спит, прижимая меня к себе. Одна его тяжелая рука лежит на моем бедре, другая — сжимает мою кисть, как будто он боится, что я куда-то от него денусь.

Вообще-то это он каждое утро куда-то девался.

В голове хоть и туманно, но уже гораздо тише, чем вчера. Скулу тянет, но я была уверена, что я оба глаза открыть не смогу сегодня. Но, видимо, целители в этом мире тоже нашли способ как-то настраивать эфиролиты, чтобы лечить.

На груди Кайана видны розовые следы затянувшихся ран, а привычной складки между бровями нет. Значит ли это, что все головные боли остались в прошлом? Будет ли действие золотолиста длительным?

Я немного разворачиваюсь, чтобы высвободить вторую руку, и Кайан тут же распахивает глаза. Радужка загорается золотом, но потихоньку меркнет, как только он сталкивается со мной взглядом.

— Что болит?

— Все, — честно признаюсь я.

Кайан хмурится, подается ко мне, но я улыбаюсь и сжимаю его пальцы.

— И это нормально, учитывая все вчерашнее. Я долго спала?

Он осторожно касается моей здоровой скулы.

— Нет. Сейчас около десяти утра.

— Как Марта? Как Крауг? Как… Бенджи?

Кайан опирается на локоть и подтягивается чуть выше на кровати, помогая и мне принять полусидячее положение. Но все еще держа меня в руках.

— Марта вернулась уже к утру, — говорит он, не отрывая взгляд от меня. — Крауга и аркана, который был с ним, уже увезли в город. Бенджи… — Кайан делает паузу и смотрит мимо меня. — Его увезли в храм в Гримспорте. У него должно быть правильное прощание.

Я закрываю глаза и медленно рвано вдыхаю. Все еще больно. Все еще тяжело принять.

— Мне нужно к нему, — говорю я и пытаюсь встать.

— Нет, — резко отвечает Кайан.

Я замираю.

— Потому что ты решил, что мне так будет лучше? — напрямую спрашиваю я. — Как с твоим планом?

Он хочет что-то ответить, потом трет переносицу. Я начинаю гадать, просто ли он запретит или начнет перечислять причины, по которым я не могу ехать. Но Кайан умудряется меня удивить.

— Ты права, — выдыхает он. — Я не хочу, чтобы ты ехала. Но решать тебе.

— И теперь будет без новых приказов?

На этот раз Кайан медлит.

— Я очень постараюсь.

— Я поеду в Гримспорт сразу же, как появится возможность, — говорю я.

— Поедем. Мы вместе поедем.

Обхватываю ладонями его лицо. Под пальцами колется короткая щетина. Кайан не двигается, позволяя мне самой сократить оставшееся расстояние.

Первый поцелуй получается почти невесомым. Я лишь касаюсь его губ и сразу отстраняюсь. Кайан смотрит на меня так, будто я только что сделала что-то фантастическое.

Тогда я целую снова.

Его рука ложится мне на затылок — осторожно, не задевая ушиб. Он покрывает мое лицо невесомыми поцелуями. Уголок моих губ, здоровая скула, нос. Потом снова губы.

— Я люблю тебя, — повторяет Кайан шепотом.

На этот раз я успеваю ответить ему.

— Я тоже тебя люблю.

Это не конец пути, не точка. Нам еще предстоит маленькими шажочками идти друг к другу, по кирпичикам разбирать стены, которые мы строили вокруг всю жизнь. Этот момент — только признание, что мы готовы к этому.

— Ой! — раздается восторженный возглас Бродяги. — Зря переживал.

Кайан прислоняется лбом к моему.

— Я точно когда-то пущу его на воротник.

— Я все слышу! — возмущается Бродяга. — Скажи спасибо, я тебя еще не покусал!

В кухне тихо. Но не так, как обычно. В воздухе как будто растворена горечь. Марта стоит у плиты, помешивая в небольшой кастрюле кашу.

Как только мы заходим, она выпускает из пальцев ложку. Та тут же тонет в каше, но Марта не замечает этого. Она кидается ко мне и прижимает к себе.

— Элис, милая моя! — голос экономки дрожит. — Жива. Ты жива…

Я обхватываю ее руками и кладу голову на плечо.

— Марта, — с облегчением произношу я. — Марта… Бенджи, он…

Она отстраняется и бережно берет мое лицо в ладони. Ее губы дрожат, по щеке стекает слеза. Она пытается произнести его имя, но не может.

— Не смей только винить себя, — Марта ловит мой взгляд. — Это Крауг и его мерзкие делишки. Только он. Поняла меня?

Я часто-часто киваю и снова обнимаю ее.

Кайан не торопит нас. Они с Бродягой сами накрывают на стол и ведут себя так тихо, будто то, что происходит между мной и Мартой, — самое важное во всей вселенной.

Мы завтракаем, я надеваю дорожное платье. И уже почти перед самой поездкой к нам заходит целитель. Он, как и Кайан, оказывается категорически против поездки. Но теперь шадхар на моей стороне. В итоге Кайан выслушивает наставления и обещает беспрекословно их выполнять.

Перед выходом я захожу в лабораторию. Дверь в оранжерею оказывается закрыта, но даже следов в кабинете достаточно для того, чтобы все, что произошло накануне, слишком ярко вспыхнуло в воспоминаниях.

Поэтому я быстро забираю склянку с настойкой золотолиста и прячу ее в кармане. Не знаю, понадобится ли, но только богам известно, когда я в следующий раз окажусь в Гримспорте.

На территории Блан-на-Кара впервые людно. Мужчины ходят, что-то записывают, замеряют. МакХоллс кивает одному из них и подходит к нам.

— Мы в храм, — говорит Кайан, незаметно делая шаг в сторону так, чтобы закрыть меня спиной.

— Не заставляй меня жалеть об этом разрешении, — произносит МакХоллс. — И вернитесь до темноты.

Они пожимают руки, и Кайан помогает мне залезть в экипаж.

До города мы едем медленно. Кайан сидит рядом, я сама не вкладываю ладонь в его руку.

Гримспорт гудит, словно потревоженный улей. У перекрестков стоят люди в форме, в порту, наоборот, как будто все вымерло. С разных сторон доносятся далекие от правды версии того, что произошло ночью.