Прачка на краю реки - Меган Шейд

— Извинись, — рычит Бреннен, и его голос звучит так же остро, как и клинок в его руке.

— Я не собираюсь извиняться перед этой тварью!

Бреннен швыряет его лицом в грязь, впечатывая колено ему в спину и хватая за волосы. Он задирает его голову вверх, снова прижимая меч к горлу.

— Ты извинишься перед ней. Извинишься за то, что причинил ей боль. За то, что ты куда хуже всего, чем она когда-либо могла бы стать. Она — не монстр. Монстр здесь ты. — Его слова звучат низко, зловеще и куда опаснее стали в его руке. — Извинись, или я перережу тебе глотку. И я получу от этого удовольствие. Я буду наслаждаться каждой секундой твоего исчезновения из этого мира.

Шок пронизывает меня насквозь. Это совсем не тот Бреннен, которого я знаю. Не тот, кто так слепо верит в справедливость, что часто оказывается ею ослеплен. Не тот, кто никогда бы не стал получать удовольствие от причинения кому-то боли. И уж тем более не тот, кто насладился бы отнятием жизни.

Если только… Думаю, на этот раз он бы насладился.

Мужчина захлебывается воздухом, и Бреннен чуть отводит меч в сторону, так что из свежей мелкой раны начинает сочиться кровь.

— Ладно! Я извиняюсь! — шипит он. — Просто отпусти меня. Ты уже отрубил мне руку, разве этого мало?

Бреннен замирает на секунду, наши взгляды встречаются. Его глаза скользят по моим ранам — по крови, сочившейся из груди и живота, — вспыхивая зловещей тьмой.

— Нет, — произносит он смертельно холодным голосом, уверенным движением проводя лезвие поперек горла мужчины. Кровь булькает из открытой раны, жуткие влажные хрипы вырываются из его горла, пока он борется за воздух, которого никогда больше не найдет.

Магия проклятия дергает меня за нити, когда поднимается ветер, острая боль пульсирует за грудиной, но я едва ли чувствую ее. Шок накрывает меня от увиденного — настолько жестокого, что из моего горла вырывается стон. Бреннен только что убил человека — перерезал ему горло без всякого суда и приказа. Он казнил его. Мы больше не были в опасности, и все же он оборвал жизнь Хеймиша — из-за того, что тот со мной сотворил.

Бреннен бросает бездыханное тело Хеймиша на землю вместе с мечом, в то время как вверх по течению появляется одежда. Я слишком слаба, чтобы двигаться, но реке плевать на это. Она поднимает меня, заставляя встать на колени, и Бреннен издает яростный рык.

— Нет, — бросает он, и в этом слове сквозит чистый яд. — Ты не будешь стирать его одежду.

Он погружает руки в воду, и к моему удивлению, хватка проклятия ослабевает. Бреннен берет вещи и низким голосом запевает мою песню, елозя тканью о речное дно.

— Пусть Судья судит тебя по всей строгости и сочтет достойным лишь мучений, — произносит Бреннен, заталкивая одежду обратно в стремительный поток. — Уж я-то в этом позабочусь.

Моя грудная клетка сжимается. Для Бреннена произнести такие слова — огромный шаг. Больше не взглянув на одежду, он подхватывает меня на руки, прижимая к груди. Твердыми руками он вытаскивает кинжал из ножен на бедре, но мне не страшно. Даже когда он подносит острие ножа к моей груди. Он приподнимает пропитанное кровью платье, выравнивая край оружия по центру моего выреза, а затем одним быстрым движением распарывает ткань вниз, обнажая всю грудь и живот.

— Дьявол! — Его глаза вспыхивают чистой, неразбавленной яростью, когда он видит множественные колотые раны, из каждой из которых сочится кровь.

— Смерти было мало для этого ублюдка, — шипит он, прижимая к моим ранам свернутую ткань, но та слишком быстро пропитывается насквозь, не давая крови свернуться. — Я должен был быть здесь, чтобы остановить его.

Я не отвечаю. Не могу. Боль слишком сильна, а кровопотеря слишком стремительна. Я не умру окончательно, но буду спать, пока тело не исцелится. Это все, на что я могу надеяться — раствориться в темноте и сбежать от этой агонии. Лицо Бреннена расплывается, когда он тянется вперед, чтобы чашечкой охватить мое лицо.

— Ты не можешь… — пытаюсь сказать я, но получается лишь слабый стон.

— Держись, — шепчет он, не отрывая от меня глаз, пока дрожащими пальцами закатывает рукав. — Ты скоро будешь в порядке, моя пташка. — Прежде чем я успеваю сообразить, что он делает, он прижимает свой дан исцеления прямо к моим ранам.

У меня нет времени возразить. Сказать ему, чтобы сберег свою магию. Его кожа касается моей, но ничего не происходит.

Глаза Бреннена расширяются от ужаса, и он давит сильнее.

— Что? Нет! — говорит он, отрывая руку и снова опуская ее на мои раны. — Почему это не работает? — спрашивает он. Я качаю головой, не в силах ответить. Река вздымается внезапной волной, пришедшей сверху по течению, перехлестывает через берега и окатывает мои ноги холодной судорожной рябью.

Я судорожно втягиваю воздух, когда мое тело внезапно вспыхивает изнутри — сила дана Бреннена вливается в мою кожу, но как только вода отступает, это ощущение обрывается. Бреннен замирает, сводя брови к переносице.

— Это река даровала нам наши даны, — шепчет он про себя, переводя взгляд на воду. — Прости, Беа. Сейчас будет больно, — говорит он, поднимая меня. Стоит ему оторвать меня от земли, как новая волна боли пронзает мои раны, и я кричу.

— Тссс. Скоро всё пройдет, — шепчет он, опускаясь на колени и погружая меня в реку, пока моя голова покоится на берегу. Звезды роятся перед глазами, когда он снова прижимает свое предплечье к моему животу. Ощущение того, как магия вплавляется в мою кожу, возвращается с новой силой — это обжигающая боль, которую невозможно вынести.

Я пытаюсь отстраниться, но Бреннен крепко прижимает вторую руку к моей груди, лишая возможности двигаться.

— Не шевелись, — приказывает он, и я замираю по его команде. Не потому, что хочу этого, а потому, что всё мое тело объято пламенем. Столько магии бурлит в крови, что становится трудно дышать. Я встречаюсь взглядом с Бренненом, хватаюсь за его предплечья, сжимая их изо всех сил в борьбе с болью, но все без толку. Магия становится острее, ощущения — невыносимыми.

Я не могу дышать. Едва могу думать. Где-то на задворках сознания проносится мысль: а вдруг сочетание ножевых ранений и переливания магии сделает невозможное и все-таки убьет меня?

Бреннен гладит меня по волосам, и я поворачиваю к нему голову.

Но там, где мгновение назад суровые черты его лица были изрезаны тревогой и яростью, теперь