Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

Событие вполне переносимое, если бы не то, что яства будут готовить моя любящая сестрица и ее невестка Кэролайн. По счастью, мне не пришлось ломать голову над поиском подходящего оправдания: Мэтт, не советуясь со мной, все взял в свои руки – он часто так делает в последнее время – и сказал моей матери:

– Ох, мне очень неприятно, но, кажется, я несколько переусердствовал с молочными продуктами. Чувствую себя нехорошо.

– Конечно-конечно, дорогой, – поспешила успокоить его моя Сержантка.

Она строевым шагом отконвоировала Мэтью к шкафчику с лекарствами и предложила ему по очереди лактобактерии, таблетки для улучшения пищеварения, гастропротекторы, травяные чаи, чудодейственные настои, отвары и сиропы, после чего деловито припахала меня:

– Ты, разумеется, тоже останешься дома и будешь о нем заботиться!

С энтузиазмом киваю. Еще чуть-чуть, и на голове материализуется шапочка медсестры.

Едва семейство покидает дом, желудок Мэтью приходит в полный порядок. Мы съедаем пиццу на диване перед телевизором. Идет комедия «Поменяться местами». Наконец часы показывают десять. Пора укладывать чемоданы: утром мы возвращаемся в Нью-Йорк. Убираем посуду и поднимаемся по лестнице.

– Не против, если я войду? – спрашивает Мэтт перед дверью моей детской.

– Да заходи. Сержантка, скорее всего, ничего не трогала… Ну, в основном. Мы жили там с Эллой.

– Она мне нравится, кстати. Впрочем, мне все нравятся, если честно.

– Даже Клэри? – ехидничаю я, а он между тем входит, включает свет и оглядывается.

– Даже она.

Сажусь на кровать сестры. Стены до сих пор лиловые, только покрылись пятнами там, где мы когда-то приклеивали на скотч дурацкие постеры. Из последних в избытке сохранились портреты Гарри Стайлза и Джастина Бибера.

– Да-да, можешь не говорить, – предвосхищаю я вопрос Мэтта об этой стыдобе. – Но Элла столько раз слушала «You and I», что в конце концов я тоже прониклась.

– Оправдана по малолетству, – усмехается он, останавливаясь у окна.

Стол и оба стула пустые, а когда-то стол был завален книгами, исписанными листками и всяческими ненужными бумажками.

– Значит, именно такие мальчики тебе нравились в старшей школе?

– Ну, я вообще предпочитала темненьких.

Мэтью ухмыляется, разглядывая фотографии на стене.

– А по кому ты сохла в пятнадцать? Вот эта девчонка. – Он показывает на снимок: на мне коротенькая красно-белая юбочка, в руках помпоны.

Наши взгляды встречаются, и все звуки окружающего мира сливаются в неясный гул.

– И вот во что она превратилась. Растеряла весь свой блеск.

– Смотря что называть блеском. – Мэтт подходит к книжному шкафу. – Ну-ка, ну-ка. – Он пробегает глазами по корешкам. – Любопытно, что читала популярная девочка, походя разбивавшая сердца жалких лузеров вроде меня.

Бубнит названия, склонив набок голову.

– Там в основном по школьной программе, – предупреждаю его.

– Да, но вот эта… – Он достает книгу с верхней полки. – Не совсем обычное чтение для старшеклассницы.

Раскрывает обложку, и я узнаю сборник стихов Неруды.

– Жаль тебя разочаровывать, но это Эллы. Одно время она увлекалась поэзией. Она всю дорогу чем-нибудь увлекалась. То стихами, то контурингом, то фотографией. У нее были цветные периоды, как у Пикассо. Увы, она не создала ничего, что потянуло бы на миллиарды.

– Не должна такая книга пылиться на полке, грех это!

– А остальные, значит, пусть пылятся?

– Да нет, но масштаб несправедливости несравним. Эти строки говорят сами за себя, они написаны, чтобы их читали вслух. Если, конечно, есть кому и для кого.

Смотрю на него снизу вверх, валяясь на старой односпальной кровати.

– А Элле они показались нудными.

– Она ошибалась.

– Столько уверенности… – подливаю масла в огонь.

Мэтт подходит к кровати, берет меня за колено и раздвигает мне ноги. По телу пробегает волна дрожи. Мы так строго соблюдали наш договор, даже спали в одной постели, не переходя границ.

«Слишком строго», – издевательски добавляет шаловливый голосок, оживившийся при его прикосновении. Мэтью опускается рядом, матрас скрипит под его весом. После чего совершает то, что меня обезоруживает, заводит, возбуждает до безумия: ложится на живот между моих ног, опираясь на локти. Я словно попадаю в капкан.

– Мэтт… – умоляюще шепчу я.

– Молчи и слушай.

Он открывает книгу и перелистывает страницы, словно не замечая, что его грудь покоится на моем паху. Найдя нужное место, смотрит мне в глаза и начинает читать:

Женское тело, белые дюны, белые бедра,

в податливости своей ты как пашня весной.

Тело мое, как пахарь грубый, в тебя зарылось,

и сын на свет выносится из глуби земной.

Словно пещера, я был одинок. Шарахались птицы,

лавой слепой во мне застывала полночная мгла.

Чтобы выжить, я творил тебя, словно оружье,

камень в моей праще, на луке моем стрела.

И вот расплата – я люблю тебя – накатило!

Тело из кожи, мха и жадного молока.

Груди-чаши! Глаза, лишенные взгляда!

Твой голос, грустный и медленный! Розы лобка!

Чувствуя, что краснею, зажмуриваюсь. Нет, я возбуждаюсь, просто слушая его голос, то, как он читает. От теплой тяжести сердце дает сбой.

Милое тело, я пребуду в твоей благодати

жаждой моей, несытым желаньем, смутной тропой… [21]

Мэтью закрывает книгу и роняет на пол. Теперь есть только он, я и узенькая кровать.

– Разве это нудно?

– Нет, – признаю я. – Тебе захотелось прочитать это мне?

– Да, – отвечает он, не раздумывая.

Его руки сжимают мои бедра, подбираются к ягодицам.

– Мэтт… – Я пытаюсь сохранить рассудок, но мне уже до дрожи не терпится. Хочу, чтобы он меня раздел. – Наш договор. Мы же не должны…

– Не должны, – кивает он, расстегивая пуговицу на моих джинсах. – Мы в доме твоих родителей…

Его пальцы уже в трусиках, стягивают их вместе с джинсами, влажные от томного возбуждения.

– …И в твоей детской комнате… – Он задирает мой свитер, обнажая живот, его горячие губы раскрываются, пробуя на вкус прохладную белую кожу. – Как же долго я этого ждал.

Теперь уже мои пальцы захватывают его волосы и тянут голову туда, где она всего нужнее. Мэтт наконец стаскивает с меня остатки одежды, обнажая меня всю.

– Грейс, ты пахнешь тем, что я мечтаю с тобой делать ночь за ночью.

Его губы касаются лобка, и я еще шире раздвигаю ноги.

– Сделай, Мэтью, от начала и до конца, а затем повтори, – прошу я, послав все и вся к черту.

– Можно тебя языком? – Он дышит в мою набухшую влажную щелку.

– Тебе можно все.

Язык с жадностью окутывает клитор, пламя, пожирающее нас обоих, уносит меня на небеса. Я начинаю выгибаться, биться в конвульсиях, он проникает языком внутрь, сосет…