Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

по лестнице к себе в квартиру, попутно читая сообщение Грейс и думая, что же ей ответить. Не что хочу ответить, а что должен. Желания несущественны, когда твой шкаф набит скелетами.

Грейс: Встречаемся завтра и возобновляем работу? Мы кошмарно отстаем, я места себе не нахожу.

Сообщение дополнено стикером «Крик» Мунка. Собираясь с мыслями, сворачиваю на последний марш и вижу женщину со знакомым лицом, сидящую на ступеньке. Едва не роняю телефон.

Она сидит, прислонясь к стене, волосы собраны в неряшливый хвост, макияж размазан. На ней джинсы и вельветовая куртка, слишком легкая для стоящих в Нью-Йорке холодов. Наши глаза встречаются, и горло у меня перехватывает.

– Привет, Мэтти, – говорит моя мать, улыбаясь.

На щеках глубокие морщины – чересчур глубокие для ее возраста.

– Что ты здесь… Как ты сюда попала?

Кожа у нее желтоватая, губы синие. Худые руки обнимают острые коленки. Попытавшись подняться, она чуть не падает, рискуя скатиться с лестницы. Ловлю ее на лету, ставлю на ноги. Да что с ней, черт возьми? Она горячая и трясется.

– Просто не знала, куда податься, – хрипит она. – Прости…

Не договорив, теряет сознание и оседает на пол, словно марионетка с оборванными нитками. Поднимаю ее и бегу вниз по лестнице.

К тому времени, когда мы приезжаем в ближайшую больницу, фельдшер «скорой» уже вколол матери кучу лекарств, но давление продолжает падать, а сердце бьется все реже, судя по кардиограмме на мониторе. Санитары выгружают носилки с Ив, минуем стеклянные двери отделения интенсивной терапии. Я плетусь рядом. Как же она довела себя до такого состояния? Никаких чувств нет, лишь оглушительная пустота, головокружение и звон в ушах, как после взрыва.

Женщина-врач с азиатскими чертами лица требует у интерна данные, тот деловито, но безразлично передает. Она смотрит, после чего обращается ко мне:

– Вы родственник?

Я мнусь.

– Я с вами говорю, мистер! Вы родственник или друг?

– Сын, – с трудом отвечаю ей.

– Вы в курсе, какими патологиями страдает ваша мать?

– Знаю только, что она алкоголичка и наркоманка.

Во рту пересохло, и мне кажется, что воздух больше не проходит в легкие, он режет их, как стекло.

– Проводите его, – резко командует врач медсестре, и меня выпроваживают из смотровой.

Уходя, слышу:

– Вызовите рентгенолога. Еще мне нужны узист и анестезиолог. Готовьте операционную. На коже выраженные признаки желтухи, живот при пальпации твердый…

Двери закрываются, оставляя меня снаружи. Шлепаюсь на стул, намертво прикрученный к стене. Остается ждать. Время ползет нестерпимо медленно. Подходит девушка в зеленом халате с бумагами в руках:

– Мне нужны личные данные вашей матери и данные о страховке.

Отвечаю как автомат, называя цифры и имена. Впервые радуюсь, что не пожертвовал семейной страховкой, невзирая на денежные проблемы после увольнения. Если бы я не продлил тогда договор, сейчас не смог бы позаботиться об Ив. Заканчиваем с бумагами, и мне велят подождать.

Провожу в подвешенном состоянии еще долгих четыре часа. Наконец двери открываются. Увидев врача-азиатку, вскакиваю и шагаю навстречу. Она еще молода, но лицо – изможденное лицо врача неотложки. Больше смахивает на солдата с передовой, чем на медика.

– Я доктор Джесси Фан, – протягивает мне руку.

– Мэтью Говард.

– У вашей матери терминальная стадия цирроза печени, мистер Говард, и внутреннее кровотечение из-за острого варикозного расширения вен. Мы ввели вазоактивные препараты, но терлипрессина и октреотида оказалось мало, потребовались экстренная операция и переливание крови. Мы сделали экстренную эндоскопическую перевязку варикозных вен, при этом наш хирург обнаружил признаки недавнего неквалифицированного вмешательства, которое стало причиной тяжелой инфекции.

Она изучающе смотрит на меня, взгляд одновременно подозрительный и сочувственный.

– Думаю, операция была сделана каким-то коновалом, но точно сказать не могу, мы не виделись много лет, – признаюсь я со стыдом, злостью и сожалением. – Она поправится?

Доктор отворачивается и нервно щупает бейджик, что сразу наводит на невеселые мысли.

– Антибиотики должны задавить инфекцию, но от цирроза в такой стадии, да еще в сочетании с гепатитом А и С, лекарств нет. Мы, конечно, можем попробовать поставить ее в очередь на трансплантацию, однако учитывая состояние вашей матери и ее зависимости…

– …Практически невероятно, что ее внесут в список, – заканчиваю я.

– Цирроз привел к возникновению аденокарциномы, и состояние печени вашей матери весьма скверное. Крайне важно, чтобы она с этого момента постоянно проходила терапию, проверялась на варикозное расширение вен, прошла детоксикацию и соблюдала правильную диету, чтобы на как можно более долгий срок сохранить остатки печени. В общем, зависит от того… как долго она хочет жить.

Дышать становится еще труднее. Ив вообще не умеет заботиться о себе. Подумать только, во что она превратилась, да еще и меня за собой тянула.

– Если хотите, можете ее навестить, когда она очнется после анестезии и ее переведут в палату.

Слегка похлопав меня по плечу, Фан уходит, оставив меня одного и в отчаянии.

* * *

– Спасибо, что позволил воспользоваться своей страховкой.

Голос у Ив слабый и надтреснутый. К иглам в венах тянутся трубочки капельниц, из-под простыни свисают трубки дренажа, в носу зонд. Я в стерильном комбинезоне сижу рядом с кроватью. Палата пуста и белым-бела: белые стены, простыни, мои мысли, которые невозможно сложить во что-то определенное. Вспоминаю, как сам очнулся в похожей палате после того, как мне прооперировали ножевое ранение. И госпитализацию дедушки для прохождения химиотерапии, его печальную и ломкую улыбку последних дней.

Мои чувства к матери смутно-мимолетны. Она серьезно больна, почти мертва. Если бы я разыскал ее вместо поездки в Алтуну, она была бы на шаг дальше от пропасти. В то же время я ее ненавижу и презираю. За то, во что она себя превратила; ее тело – ветхий дом, в котором никто больше не живет.

– Тебе сделали срочную операцию.

Монотонно перечисляю ей вероятные осложнения и риски, после чего задаю один-единственный вопрос, звучащий с ноткой сочувствия:

– Почему ты ходила к коновалу, Ив?

Ее голубые глаза увлажняются, на меня она не смотрит.

– В больницу меня бы не приняли…

– Ты должна прекратить пить и накачиваться дурью, – жестко обрываю я.

Ив хлопает веками, отводит прядь грязных обесцвеченных волос, зацепившуюся за трубку капельницы.

– Я не закидываюсь с тех пор, как посадили твоего отца, – пытается соврать она.

– В твоей сумочке я нашел сигареты, марихуану и таблетки. Эта все та же наркота, какую я помню с детства, – уже не сдерживаю негодование.

– Мэтти, прости… мне очень жаль.

– Я разговаривал с местным гепатологом, он готов начать лечить тебя от цирроза хоть сейчас. Тебе придется принимать лекарства и витамины, ходить к психологу, придерживаться диеты и…