Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– Необязательно все мне рассказывать, давай просто обнимемся и помолчим, – мягко говорит она. – Прижмись ко мне, Мэтью.

Подчиняюсь, хотя сейчас мне хочется другого: выбраться из этого дома и пробежать несколько миль. Кладу голову ей на грудь.

– Слушай, как бьется мое сердце, и дыши.

Она нежно гладит меня по голове, точно испуганного, поранившегося ребенка, непонятно как очутившегося в теле взрослого мужчины.

– Когда я была маленькой и мне снились кошмары, меня так успокаивала мама. Я слушала ее сердце и вспоминала, что я в безопасности, все чудовища только снятся, она рядом и все будет хорошо.

Слепо доверяюсь и делаю так, как она говорит. Мы занимались сексом три раза, но более интимной близости, чем сейчас, у нас еще не было. Мы долго молчим, прежде чем ко мне возвращается дар речи. Паника рассеивается медленно, словно густой туман, размывающий очертания предметов и границу между прошлым и настоящим.

– Девятнадцать лет назад я еще жил с родителями…

Слова выходят сами, легко пробив барьер, мешавший во всем признаться этой новой, ласковой и сильной Грейс, к которой я так привязан.

– Но они не заслуживали этого названия. Оба пили и ширялись… Не знаю, зачем они меня родили и обрекли на вечное мучение. – Я всхлипываю, а Грейс внимательно слушает. – Отец, пьяный или под кайфом, лупил мать и меня, орал как буйнопомешанный… В школе я прятал синяки, но…

Голос срывается, и Грейс крепче прижимает меня к себе.

– Чтобы раздобыть дозу, они воровали, потом сами толкали наркоту, оба нигде толком не работали. Мы жили в Браунсвилле. Криминальный район, уличные банды кишмя кишат, нелегальные заработки там – основа выживания. Однажды отец вернулся домой ночью и объявил, что должен залечь на дно. Мол, лажанулся, и теперь его ищут копы. Мать начала кричать, чтобы он не бросал ее одну с ребенком. Такая вот любовь, как постыдная, дурная болезнь. Короче, жуть. Отец принялся ее бить…

– За что его искала полиция?

– Был канун Рождества. Они с подельником из местных ограбили супермаркет и смертельно ранили охранника. Он все повторял, что пора сматываться и что пускай мать отдаст ему деньги, которые припрятала. Он думал, что она прячет часть денег, чтобы покупать себе дозы. Я сидел в детской, недавно пробило три. Внезапно я понял, что больше так не могу. Вышел из комнаты и…

– Не надо, не надо. – Грейс судорожно прижимает меня к себе.

Знаю, что не обязан, однако мне это нужно. Необходимо с кем-то наконец поделиться. Рассказ, болезненный, но дающий облегчение, льется из меня, как прорвавшийся гной.

– Я пошел на кухню, взял нож. Мне хотелось, чтобы все прекратилось, чтобы они перестали орать. Я вбежал в комнату и ударил его ножом. Отец стоял ко мне спиной и не сразу понял, что произошло.

– Ты его убил?

В голосе Грейс нет ни осуждения, ни разочарования, скорее, уважение и безмерная боль от того, что́ я испытал и продолжаю испытывать.

– Куда там! Чуть поцарапал. Сам не понимал, что делаю, и рука подвела. Другое дело – отец. Он-то прекрасно все понял – выхватил у меня нож и ударил в бок.

Рука Грейс решительно пробирается под пижаму и нащупывает шрам.

– Потом помню только машину «скорой помощи» и свет в операционной… Когда я очнулся, рядом были бабушка с дедушкой. Отца арестовали.

– Вот же сволочь! – вырывается у нее.

– С тех пор я всегда просыпаюсь в этот час. Много лет психотерапии не помогли. Травма слишком глубока, словно что-то во мне самом не желает меня простить.

– За что простить, Мэтт? – Грейс берет мое лицо в ладони и заглядывает в глаза. – Вина на нем одном, ты же был ребенком!

– Я пытался его убить, Грейс. А значит… Чем я от него отличаюсь?

Впервые решаюсь задать этот вопрос вслух.

– Мэтью, посмотри на меня. Ну пожалуйста!

Подняв взгляд, я вижу в ее глазах искреннее сочувствие и немного злости. А она в моих, наверное, только стыд и унижение.

– А теперь послушай, – твердо произносит Грейс. – Не смей даже думать, что ты такой же, как он. Почему? Да потому, что я видела тебя с твоей бабушкой и со студентами, с моими родителями и племянниками. Со всеми… Клянусь тебе, что впервые в жизни встречаю настолько хорошего человека. Что бы ни творили твои родители, ты вырос таким, как надо. Прекрати себя изводить и наказывать за то, в чем не виноват. Прекрати немедленно! Ты обязан это сделать ради своего чистого сердца, которое не смог испоганить твой изверг-отец.

Грейс целует меня в губы, наши языки встречаются.

– Если хочется поплакать, поплачь, – шепчет она мне на ухо. – Клянусь, буду хранить это в самом надежном уголке сердца. – Она чуть усмехается, повторяя мои слова на свадебном торжестве ее родителей. – Я же с тобой.

Что-то внутри меня окончательно лопается. Прячу слезы в ее коже, в ее душистых волосах. Обнимаю так крепко, что больно нам обоим, но Грейс не жалуется.

– Хочешь, я тебя отпущу? – спрашиваю через бог знает сколько времени.

Она поворачивается и прижимается спиной к моей груди:

– Нет, мне с тобой хорошо.

– А мне нравится тебя обнимать. Похоже, это может стать привычкой, – шепчу я в ответ.

После всего – моего признания, слез и рассказа о родителях – она без колебаний осталась со мной. Чувствую всем сердцем, всем своим существом, что не в силах оторваться от нее ни на миг.

– Опять снег пошел, – тихо произносит она. – Не оставляй меня, Мэтти, хорошо?

– Не оставлю, Грейс. Попросту не способен.

И мы одновременно засыпаем, дыша в унисон.

Глава 56

ГРЕЙС

Мэтью грузит наш багаж в машину Гарри, который вызвался нас отвезти. Мать сооружает Великую китайскую стену из пластмассовых лотков с едой («Вдруг вам захочется перекусить перед полетом?»), а Ричард, заскучав от всей этой суматохи, щелкает пультом, переключая каналы. И тут до меня доходит, что отца с нами в гостиной нет. Куда он подевался, когда я вот-вот уеду?

Краем глаза замечаю треугольник освещенной стены в коридоре. Ага, сбежал в наше с ним секретное место – под лестницу. Оставляю куртку на подлокотнике дивана и отправляюсь туда. Отец сидит в старом кресле, застланном лоскутным одеялом, и роется в какой-то коробке.

– Ты настолько меня разлюбил, что даже попрощаться не хочешь?

Сажусь в соседнее кресло. Там я сидела маленькой, когда мы с ним устраивали марафоны старых фильмов, пребывая в абсолютной