Прости, но ты влюбишься! - Лина Винчестер

В спину прилетает снежок, и, пригнув голову, я напрягаю все мышцы в теле, прибавляя скорость, а затем прячусь за спиной Кэма.

– Нет, нет, нет и еще раз нет! – возмущается Зейн, выставляя ладони. – Что бы у вас там ни произошло, это территория без женских драм. Мы тут были счастливы, пока вы не появились.

Остановившись неподалеку, Сабрина наклоняется, чтобы собрать снег и слепить снежок, а я тут же подхватываю Кимми на руки. Рина ведь не станет бросаться снежками в свою крестницу?

– Она испортила праздничный пудинг! Не мог бы ты держать свою жену в наручниках не только во время постельных игр, но и пока я готовлю ужин для всех, Кэм?

Ахнув, я прижимаю голову Кимми к своей груди и одновременно с этим радуюсь, что она слишком маленькая для того, чтобы понять смысл услышанного.

– Во-первых, Энди любит игры понежнее, она против наручников. Во-вторых, – Кэм оборачивается, с его губ срывается клубок пара, когда он вскидывает бровь. – Серьезно, Банни, опять?

Его губы дрожат от желания рассмеяться, и на секунду я забываю, зачем мы все здесь собрались, потому что его ярко-голубые глаза словно светятся на фоне падающего снега. Черт возьми, Кэмерон Райт до безобразия красив.

– Я не специально, – выдавливаю я.

– Знаю, милая, знаю.

– У меня уже нервы сдают, – Рина сжимает в покрасневших ладонях снежок, словно вовсе не чувствует холода. – Я с самого утра на ногах, стараюсь, чтобы все было идеально, пока вы развлекаетесь. Вы все портите. Зейн, ты не можешь купить продукты, неужели так сложно ничего не забыть и купить все строго по списку, который я тебе отправила? А еще твой друг говорит детям, что я сестра Гринча, поэтому они меня боятся и разбегаются в разные стороны, как только я захожу в детскую!

Мне остается только молиться о том, чтобы Кэм сейчас не рассмеялся, потому что Рина действительно взорвется. И я ее понимаю, на ней организация всего праздника, я бы рада помочь, но она никому не доверяет эту работу.

– Можно проявить ко мне хоть капельку уважения?

– Ты не позволяешь тебе помочь, выставила нас с детьми из дома, чтобы мы не раздражали тебя шумом, – бросает Зейн, пряча руки в карманы куртки. – Брось, детка, не заводись, это всего лишь пудинг.

– Всего. Лишь. Пудинг? – отчеканив каждое слово, Рина запускает в грудь мужа снежком, но тот ловко уворачивается. – Это все, что ты услышал? Тебе повезло, что тут дети, и я не могу сказать сейчас все, что о тебе думаю.

– Хорошо, Ри, что бы там Энди ни сделала с пудингом, я обещаю, что съем это, идет? – предлагает Кэмерон. – Тебе ведь нравится смотреть на то, как я страдаю.

Боже, я стану вдовой.

Прикусив губу, Сабрина раздумывает несколько долгих секунд, а затем кивает.

– С удовольствием посмотрю на то, как ты это ешь.

– Кэм, не надо, – прошу я. – Это будет плохо, даже хуже. Такого никто не заслуживает.

– Спасибо, милая, ты меня сейчас очень обнадежила. Но я полюбил тебя не за вкусную еду, ты же знаешь.

– Знаю, ты полюбил меня за красивые штаны.

Кэм уже давным-давно смирился с тем, что я портачу с готовкой. Я даже пошла на кулинарные курсы (во второй раз), что-то, конечно, получается, но не всегда. Я просто безнадежна.

Кимберли тянется к моему уху, чтобы тихо сказать:

– Папа сегодня сказал плохое слово.

– Снова? Ну, значит, папа заслужил двойную порцию пудинга. – Улыбнувшись, я опускаю Кимми на ноги и поправляю перчатки на ее руках.

– Давайте-ка все в дом, – командует Рина, поглядывая на часы на запястье. – Давина, ужин, ванна и спать.

– Но мама…

– Еще рано, – заступается Зейн.

– Уже темнеет. Так что все живо в дом.

Лучше не спорить с Сабриной, она на взводе, к тому же завтра приезжает мама Зейна, которая критикует невестку по поводу и без.

В такие моменты я радуюсь, что мы с мамой Кэма видимся очень редко, она хоть и не делает мне замечания вслух, но ее многозначительного взгляда достаточно. Кажется, она окончательно разочаровалась во мне после нашей последней ссоры: миссис Райт решила, что Кимберли с самого детства нужно заниматься верховой ездой, фехтованием, гимнастикой, скрипкой и еще кучей занятий, которые лишат ее времени на обычное детство, и я наложила право вето, запретив нагружать ребенка. Хочу, чтобы моя дочь выбирала занятия сама и занималась тем, что ей по-настоящему нравится. И Кэм поддержал меня в этом решении.

– Я не хочу спать, – хнычет Давина.

– Мы же не хотим, чтобы мама ругалась, правда, Ви? – взяв маленькую ладошку дочери в свою руку, Зейн неспешно направляется в сторону дома.

– Мама всегда ругается.

– Потому что тетя Рина сестра Гринча, – со всей серьезностью говорит Кимми. – Так ведь, дядя Бро?

Зейн смеряет свою крестницу долгим взглядом, а затем усмехается.

– Кэм, переубеди детей насчет родственных связей с Гринчем или будешь праздновать Рождество со сломанной рукой.

– Будет сделано, дядя Бро, – он салютует пальцами.

– А мне можно не спать? – спрашивает Кимми, когда Кэмерон поднимает ее на руки, и мы направляемся в сторону дома.

– Нет, милая, – отвечаю я. – Давина и Макс тоже лягут.

Я поворачиваю голову и вижу, как Кэмерон морщит нос, как бы говоря дочери, что она не обязана ложиться.

– Перестань, Кэм, – строго прошу я. – Она должна лечь вместе со всеми, чтобы не было ссор между детьми. Если хоть один пойдет против системы, то поднимется детское восстание.

Кэм словно не слышит меня, продолжая качать головой и шептать что-то на ухо Кимми, отчего та смеется и крепче обнимает его за шею. Не выдержав, я все же улыбаюсь, потому что не могу злиться на него за это.

Не думала, что смогу полюбить кого-то больше, чем Кэмерона. Но как только Кимберли появилась на свет, я направила всю ту любовь, что была во мне, на этого маленького человечка. Порой мне сложно строить из себя строгую мать, которая многое запрещает, но в противовес мне есть добрый папа, который разрешает своей маленькой принцессе абсолютно все, из-за чего между нами уже вспыхнула не одна ссора. Но при этом я до жжения в груди рада, что у Кимберли есть то, о чем я сама мечтала в детстве, – отцовская забота и любовь размером с целую галактику.

– Нет, вы видели, что происходит в гостиной? – спрашивает Присли, наливая в бокал белое вино. – Они хуже детей, честное