Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

прекратить это. – Я не могу дышать, не могу дышать, не могу дышать. – Ты этого не хочешь… ты не хочешь быть вместе с такой, как я… с тем, кто все равно в конце концов причинит тебе боль…

– Проклятие, Джульетта! – Он поворачивается и с силой прижимает ладони к стене, его грудь вздымается, голова опущена, голос ломается, он выговаривает слова по слогам. – Ты сей-час де-ла-ешь мне боль-но. Ты ме-ня у-би-ва-ешь…

– Адам…

– Не уходи, – напряженно произносит он, сузив глаза, как будто догадывается, что я собираюсь покинуть его. Словно он не сможет этого вынести. – Пожалуйста, – измученно выдавливает он. – Не уходи от всего этого.

– Мне… – начинаю я, а дрожь все усиливается. – Мне очень н-не хочется, но я должна. Жаль, что я так сильно люблю тебя.

Я слышу, как он зовет меня, но я уже мчусь вперед по коридору. Я слышу, как он выкрикивает мое имя, но я бегу, бегу прочь, бегу мимо огромного скопления людей, столпившихся возле столовой, они все видят и все слышат, а я все равно бегу. Мне надо спрятаться, хотя я и понимаю, что это невозможно.

Мне придется видеть его каждый день.

Я буду хотеть его и на расстоянии в миллионы километров.

И тогда я вспоминаю слова Кенджи, его требования, чтобы я очнулась, перестала плакать и совершила какие-то перемены. И я осознаю, что исполнить свое обещание, возможно, займет более длительный период времени, чем я ожидала.

Поэтому прямо сейчас я бы с радостью отыскала какой-нибудь темный уголок, забилась туда и от души выплакалась.

Глава 24

Первым меня обнаруживает Кенджи. Он осматривается так, будто впервые видит эту комнату для тренировок, хотя я уверена в том, что это не так. Я до сих пор точно не знаю, чем он занимается, но мне точно известно одно: в «Омеге пойнт» Кенджи очень важная персона. И он постоянно чем-то занят. Он вечно в движении. Никто здесь, кроме разве что меня, да и то только в последнее время, видит его больше, чем по несколько минут в день.

Создается такое впечатление, что большую часть дня он проводит… невидимым.

– Да уж, – не спеша, произносит он, медленно кивая и прохаживаясь по комнате, сложив руки за спиной, – вы там в коридоре целое шоу устроили. Таких представлений тут у нас, под землей, давно не показывали.

Унижение и подавленность.

Я окутана ими. Разрисована ими. Я зарыта в них.

– То есть я не могу не процитировать последнюю строчку. Как там? «Жаль, что я так сильно люблю тебя». Гениально. Правда-правда, очень мило. Мне даже показалось, что Уинстон пустил слезу…

– ЗАТКНИСЬ, КЕНДЖИ!

– Я же серьезно! – обижается он. – Это было… ну, я даже не знаю. Типа красиво, что ли. Я и не знал, что у вас, ребята, так все далеко зашло.

Я подтягиваю колени к груди, забиваясь подальше в угол, прячу лицо в ладони.

– Не обижайся, но я сейчас действительно не хочу ни с кем разговаривать. Ладно?

– Нет. Не ладно, – отвечает он. – Мы с тобой должны работать.

– Нет.

– Давай же, – не отстает он. – Вставай! – Он хватает меня за руку и тянет так, что я вынуждена подняться на ноги. Я наугад пытаюсь врезать ему, но неудачно.

Я сердито тру щеки, убираю следы от слез.

– Мне совсем не до твоих шуточек, Кенджи. Пожалуйста, просто уходи. Оставь меня в покое.

– А никто и не собирается шутить, – спокойно отзывается он и берет в руки один из кирпичей, сложенных у стены. – И война в мире не прекратится только оттого, что ты рассталась со своим парнем.

Я смотрю на него, сжав кулаки, и мне хочется пронзительно закричать.

Похоже, ему до моего настроения нет дела.

– И что ты здесь делаешь? – спрашивает он. – Ты сидишь вот тут и пытаешься… что? – Он взвешивает кирпич в руке. – Ломать вот это?

Я побеждена и сдаюсь. Еще больше сжимаюсь в своем углу.

– Я не знаю, – говорю я. Шмыгаю носом, чтобы избавиться от последней слезинки. Пытаюсь вытереть нос. – Касл без конца повторял мне, что нужно «сконцентрироваться» и «обуздать энергию». – Я жестом показываю в воздухе кавычки, чтобы он понял, что я имею в виду. – Но все, что я знаю, так это то, что я могу ломать вещи. Но я понятия не имею, как и почему это происходит. Поэтому я не представляю себе, как он может ожидать от меня, что мне удастся повторить все то, что я когда-то натворила. Я же тогда не знала, что делаю. Правда, то, что я делаю сейчас, мне тоже не совсем понятно. Ничего не изменилось.

– Держись, – говорит Кенджи. Он кладет кирпич назад, а сам падает на коврик напротив меня. Он растягивается на полу на спине, удобно располагает руки под головой и смотрит в потолок. – Так о чем мы с тобой говорили? Какие события ты должна повторить?

Я тоже устраиваюсь на ковриках, повторяя позу Кенджи. Между нашими головами остается всего несколько сантиметров.

– Помнишь бетон, который я проломила в пыточной камере у Уорнера? И металлическую дверь, на которую набросилась, когда искала Адама? – Голос у меня срывается, и мне приходится закрыть глаза, чтобы подавить боль.

Я даже не могу сейчас спокойно произнести его имя.

Кенджи что-то ворчит себе под нос. Я чувствую, что он понимающе кивает.

– Ну, хорошо. Ну а что касается Касла, то он считает, что в тебе заключается нечто гораздо большее, чем просто проблема с прикасанием, так сказать. Может быть, у тебя имеется сверхчеловеческая сила или что-то вроде того. – Пауза. Потом: – Так тебе понятно?

– Вроде да.

– Так что же случилось? – спрашивает он и наклоняет голову так, чтобы иметь возможность видеть меня. – Когда ты окончательно взбесилась, был ли какой-то момент или что-то, что могло сыграть роль спускового крючка, если можно так выразиться?

Я мотаю головой.

– Я действительно ничего об этом не знаю. Когда это происходит, как будто… как будто я схожу с ума и перестаю что-либо соображать, – говорю я. – В моей голове что-то меняется, и я… становлюсь какой-то безумной. То есть совершенно ненормальной официально. – Я бросаю на него быстрый взгляд, но на его лице не возникает никаких эмоций. Он просто моргает и ждет, кода я закончу свою речь. Поэтому я набираю в легкие побольше воздуха и продолжаю: – Ну, как будто я не могу больше разумно мыслить. Меня словно парализует адреналин,