Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня - Тахира Мафи

и я уже не в состоянии остановиться и контролировать свои поступки. Как только это сумасшествие овладевает мною, ему сразу же требуется выход. Мне непременно нужно до чего-нибудь дотронуться. Надо выпустить его наружу.

Кенджи переворачивается и подпирает голову рукой, уперев локоть в коврик. Смотрит на меня.

– А от чего ты становишься безумной? – спрашивает он. – Что ты тогда чувствовала? И это с тобой случается только тогда, когда ты действительно начинаешь беситься?

Я раздумываю ровно одну секунду.

– Нет, не всегда. – Я колеблюсь немного, но продолжаю. – Впервые, – поясняю я, хотя голос у меня немного дрожит, – мне хотелось убить Уорнера за то, что он заставил меня сделать с маленьким ребенком. Я была опустошена изнутри. Я злилась – очень злилась – на него, но одновременно с этим… мне было очень грустно. – Я замолкаю ненадолго. – А второй раз, когда я искала Адама… – Я глубоко дышу. – Я находилась в полном отчаянии. Меня доконала безысходность. Мне нужно было во что бы то ни стало спасти его.

– А здесь, когда ты превратилась в супермена, когда мы с тобой были вдвоем? Ну, когда ты впечатала меня в стену, помнишь?

– Мне было страшно.

– А потом? В исследовательских лабораториях?

– Злилась, – шепчу я, направив пустой взгляд в потолок и вспоминая, как меня охватил гнев, как я раскалилась добела от ярости. – Я тогда злилась так, как никогда еще за всю свою жизнь. Я даже и не предполагала, что вообще способна на нечто подобное. Настолько взбеситься. И я чувствую себя виноватой, – негромко добавляю я. – Виноватой в том, что Адам вообще очутился здесь.

Кенджи глубоко вздыхает. Садится на коврике и прислоняется спиной к стене. Он молчит.

– О чем ты думаешь?.. – спрашиваю я, подсаживаясь поближе к нему.

– Не знаю, – наконец отвечает Кенджи. – Но совершенно очевидно, что во всех этих примерах происшедшее явилось результатом сильнейшего эмоционального напряжения. Я полагаю, в те моменты вся твоя жизненная система испытывала крайние перегрузки.

– Что ты имеешь в виду?

– Что такая обстановка должна была сыграть роль спускового крючка, – поясняет он. – То есть когда ты теряешь над собой контроль, твое тело само собой переключается в режим самозащиты. Понимаешь?

– Не очень.

Кенджи поворачивается ко мне лицом. Скрещивает ноги. Откидывается назад, уперев ладони в пол.

– Слушай тогда. Когда же я сам обнаружил свою способность становиться невидимым? Должен сказать, что это получилось случайно. Мне тогда исполнилось девять лет. Я жутко испугался. Теперь промотаем вперед все гнусные подробности того дня, главное вот что. Мне обязательно нужно было найти такое укромное местечко, где меня бы никто не нашел. Но при этом я был настолько перепуган, что мое тело автоматически выполнило за меня эту задачу. Я попросту исчез на фоне стены. Слился с ней или растворился – называй как хочешь. – Он смеется. – Это было так неожиданно и так странно, что минут десять я никак не мог сообразить, что же со мной случилось. А потом ситуация еще больше осложнилась: я не знал, как самому вернуться в исходное состояние. Это было самое настоящее безумие. Я даже подумал, что, наверное, уже пару дней как умер.

– Не может быть. – Я настолько удивлена, что мне не хватает воздуха.

– Так и было, это точно.

– Но это действительно чистое сумасшествие.

– А я что сказал?

– Ну… и что дальше? Ты полагаешь, что мое тело тоже переключается в защитный режим, когда мне становится исключительно страшно?

– Очень похоже на то.

– Хорошо. – Я задумываюсь. – Ну и как же переходить из одного режима в другой? Ты-то сам как научился этому?

Он неопределенно пожимает плечами:

– Как только я понял, что я не призрак и никаких галлюцинаций у меня тоже нет, я, естественно, успокоился. Но я был тогда еще совсем мальчишкой, не забывай. Мне поначалу это очень понравилось. Ну, я сразу вообразил себе, что можно напялить на себя такую красивую накидку вроде плаща, как у некоторых героев, и убивать плохих парней. Или что-то в этом роде. Особенно мне понравилось то, что я мог проникать куда угодно в таком состоянии. Правда, – добавил он, – только после долгих и иногда очень нудных тренировок я научился искусственно вызывать это состояние и подолгу в нем находиться. Поработать пришлось немало. И потребовалось еще научиться по-настоящему сосредоточиваться.

– Поработать пришлось немало, – эхом отзываюсь я.

– Да-да, это так. Но как только я принял это состояние как часть самого себя, мне стало намного легче управлять им.

– Ну, я тоже уже давно приняла это состояние, – разочарованно выдыхаю я, снова устраиваясь поудобней возле стены. – Но это мне определенно не помогает.

Кенджи громко смеется:

– Черт возьми, ты так считаешь? Да ничего ты не приняла ровным счетом!

– Я такая всю свою жизнь, Кенджи. Я уверена в том, что уже давным-давно все приняла как свою неотъемлемую часть…

– Ничего подобного, – обрывает он меня. – Да нет же! Ты ненавидишь себя, тебе очень не хочется по-прежнему находиться в этом теле. Это для тебя просто невыносимо. Это не значит «принять». Это называется… я даже слова не могу подобрать… в общем, это противоположное понятие. Так вот ты, – тут он указывает на меня пальцем, – противоположность тому, что называется «принять».

– Что ты пытаешься мне доказать? – огрызаюсь я. – Что мне нравится быть такой? Я не даю ему времени ответить и сама продолжаю: – Ты же даже понятия не имеешь, что это значит – побывать в моей шкуре. Быть загнанной в это тело, как в тупик, бояться даже громко дышать рядом с другими людьми. Если бы ты только это знал, никогда бы не стал говорить, что я могу быть счастлива такой жизнью.

– Перестань, Джульетта. Я только хотел…

– Нет. Позволь уж мне все тебе прояснить, Кенджи. Я убиваю людей. Я их действительно – ни много ни мало – убиваю. Вот в чем смысл моей «особенной» силы. Я не сливаюсь с общим фоном, не передвигаю предметы силой мысли и не могу похвастаться удивительными вытягивающимися конечностями. Дотронься до меня, и очень скоро ты умрешь. Попробуй пожить вот так целых семнадцать лет, а потом скажи, легко ли тебе будет принять самого себя таким, какой ты получился.

Я чувствую горечь во рту.

Для меня это что-то новое.

– Послушай, – говорит он, теперь намного мягче. – Я не собираюсь никого осуждать, это, надеюсь, понятно? И не хочу подчеркивать,