Пепельный Странник - С. М. Гейзер

— Он действительно был пламенновидцем?

Малахи молча смотрит на меня какое-то время, словно решая, должен ли он мне еще какую-то информацию.

Мой ожидающий взгляд в конце концов убеждает его.

— Вот почему я вообще оказался в Халвгейте. Потому что он почувствовал в тебе нечто особенное еще до того, как твой дракон полностью родился и связался с тобой.

Это осознание вонзается в сердце, как клинок.

Нас свела вовсе не судьба. Он не оставался в моем городе потому, что влюбился в меня, как он когда-то клялся. Это был расчетливый ход двух отчаявшихся, изгнанных представителей королевских кровей. Они выследили меня. Они знали, кто я. Кем я стану. И Малахи клеймил меня еще до того, как я стала ею, пока я была еще слишком слаба, слишком упряма, глупа и наивна, чтобы осознать происходящее.

— Он был в ярости из-за нападения на Халвгейт и всего, что последовало за этим, — продолжает Малахи. — Когда ему наконец удалось вытащить меня из глубин темниц Мейры, он захотел вообще отказаться от каких-либо дел с тобой. Он был убежден, что ошибся — что ты никогда не станешь полезной для нас и наших планов. Ведь ты определенно не спешила принимать свою божественную связь, не так ли?

Я отвожу взгляд, уставившись на метку, которую он оставил на моем запястье. На символ Пепельного Странника, высеченный на противоположной руке. Эти две отметины, за которые я цеплялась, будучи столь одержимой выживанием, бредя по каждой опасной тропе, что попадалась на моем пути… за исключением любой дороги, которая могла бы привести меня к моему дракону. К моей истинной, пугающей, сложной силе, с которой я не хотела сталкиваться.

— Я убедил его продолжать попытки свести тебя и твоего дракона вместе, — говорит Мал. — А затем, когда ты наконец начала устанавливать связь под руководством Гарета, этот чертов развратный король Мурена решил разрушить наши планы.

— Твой брат был шпионом, — тихо говорю я. — Его нужно было остановить.

Шпионом, который воспользовался отчаянием Рива.

Пещера усиливала каждый произнесенный между нами звук, и теперь воцарившаяся в тишине пустота казалась такой же необъятной, глубокой и тяжелой, способной задушить.

— Значит, ты считаешь, что он заслужил смерть? — едва слышно спрашивает Мал.

Когда я не отвечаю, он хватает меня за подбородок и заставляет взглянуть ему в глаза.

— Ответь мне.

Я с трудом сглатываю. Он и так знает ответ. Он понимает меня достаточно хорошо, чтобы лгать не было никакого смысла.

— Да, — говорю я.

Он всегда с трудом поддавался гневу, и это не изменилось; тишина между нами затягивается на невыносимо долгий срок, пока ярость прокладывает себе путь в его выражении лица, двигаясь словно тень ночи, пожирающая последние лучи дневного света. Я закрываю глаза, когда его хватки становится крепче, заставляя себя не вздрагивать, чувствуя, как он подносит нож к моему лицу.

— Изуродована, — бормочет он, медленно поднимая лезвие вверх и постукивая им по шрамам вокруг моего глаза. — Точно так же, как твое лицо. — Еще одно ужасное, тяжелое молчание, а затем: — Я полагаю, это случилось в ту самую роковую ночь, которую мы провели вместе?

Я снова пытаюсь отвернуться, но он крепко прижимает плоскую сторону клинка к моей щеке, заставляя смотреть ему в глаза.

— На это трудно смотреть, не правда ли? — Его глаза становятся пугающе холодными и пустыми. — Трудно вспоминать то, что произошло тогда. Кем мы когда-то были и кем могли бы стать, если бы ты только приняла свою божественную связь так, как я от тебя ожидал. Так, как ожидали боги.

Его большой палец скользит по моим шрамам, словно пересчитывая их. Словно пытаясь понять, осталось ли в этом хоть что-то ценное.

Изуродована.

— Я не знаю, почему именно это слово смогло наконец проникнуть под кожу и остаться там. Это не откровение. Для меня не новость, что в ту ночь я была разрушена, что столько частей меня было потеряно и оставлено в пепле.

И все же, услышав, как он произносит это слово, у меня на глаза наконец наворачиваются слезы, и я быстро проигрываю битву за то, чтобы удержать их.

Пальцы Малахи скользят по моим щекам, стирая падающие капли.

— К счастью, еще не поздно исправить некоторые из этих ошибок. И я все еще хочу помочь тебе сделать это, Оуин.

Мой голос дрожит, но мне удается выдавить из себя слова:

— Ты хочешь только использовать меня.

— Направить тебя, — мягко поправляет он.

— Мне не нужно твое руководство.

— Оно тебе понадобится, как только ты поймешь, что нуждаешься во мне так же сильно, как я в тебе. Мурен — проклятое, лживое королевство. Ты знаешь это, независимо от того, какие ложные сказки заставил тебя поверить его король. Ты слишком умна, чтобы не понимать эту правду. И я думаю, ты также понимаешь, что никогда не сможешь раскрыть весь потенциал своей связи и ее силы среди оскверненной почвы этого места. Ты должна жить в настоящем божественном королевстве с настоящим королем. С тем, кто сможет удержать тебя от отречения от того, кем ты истинно должна быть.

Я ничего не отвечаю.

— Мы собираемся изменить этот сломанный мир. Разве не этого ты всегда хотела?

Он знает, что это так. Конечно, знает. Ведь сколько раз мы говорили об этом? Сколько ночей мы сидели вместе на кирпичной стене вокруг его дома, глядя на звезды над Халвгейтом и давая обещания о том, как построим другое будущее вместе? Мы должны были стать доказательством того, что Мурен не сможет уничтожить все. Мы собирались найти способ оправдать наши страдания и создать нечто прекрасное среди пепелища. Он заставил меня поверить в это.

Но верил он вовсе не в меня.

И любил он вовсе не меня.

Он хотел лишь разделить мою озаренную богами судьбу…

Нет.

Не разделить.

Украсть.

— Неважно остальное, — говорит он, и вдруг в его голосе появляется тот самый мягкий, идеалистичный тон, из-за которого я когда-то в него влюбилась. — Все в конце концов будет так, как мы планировали, к лучшему или к худшему.

Это совсем не то, что я планировала.

Я кричу эти слова у себя в голове, но по какой-то причине не могу выпустить их наружу.

— Божественное пламя в Дральске снова загорится, — продолжает он. — Ты поможешь мне зажечь его, и ты будешь выглядеть прекрасно в его сиянии, несмотря на свои шрамы. И с этого момента все изменится.

— А если я не помогу тебе?

Он умолкает, и на его лице промелькает что-то