Пепельный Странник - С. М. Гейзер

Мне хочется зарычать на него, чтобы он не смел ко мне прикасаться. Плюнуть ему в лицо. Ударить свободной ногой изо всех сил, какие только удастся собрать.

Но я слабая, глупая дура, потому что не делаю ничего из этого. Потому что все, на чем я могу сосредоточиться, — это на том, как бережно его руки возятся со мной, и на том, как невероятно все еще чувствовать его прикосновение после стольких времени.

Когда он заканчивает, мои руки по-прежнему связаны друг с другом — теперь уже за спиной, — но больше не прикованы к тяжелому блоку, который удерживал меня на месте. Он переходит к тому, чтобы освободить мою лодыжку от второго груза, державшего меня у земли.

Я могла бы встать и выйти в ночь на собственных ногах, если бы захотела. Он не говорит этого. Не говорит вообще ничего, лишь бросает на меня последний, многозначительный взгляд, прежде чем снова уйти.

Словно все, что будет дальше, зависит только от меня.

Но, как и все в нем — каждый выбор, который он якобы делал или предлагал в отношении меня, — это иллюзия.

Я слышу, как Сеска шипит и рычит где-то вдалеке. Чувствую ее мучения, пронзающие меня насквозь, от которых невозможно отмахнуться, как бы сильно я ни пыталась. А голосов вокруг достаточно, чтобы понять: нас удерживает в плену целая армия, так что я не могу просто ускользнуть и не оглядываться назад.

Мой единственный реальный выбор — противостоять дракону, как просил Малахи, или найти способ добраться до края обрыва и сброситься вниз.

Я очень долго колеблюсь между этими двумя вариантами.

С изнурительным усилием разгибаю свое ноющее тело, заставляю себя подняться и медленно выхожу наружу.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда привели, но, похоже, сейчас глубокая ночь. Шторм утих. Туч все еще хватает, звезд не видно, а каменистая почва блестит островками льда, делая каждый шаг опасным.

После того как я едва не поскальзываюсь в третий раз, я чувствую знакомое покалывание вокруг глаза — Сеска пытается поделиться со мной своим зрением.

Я останавливаюсь и отгораживаюсь от нее, мотая головой, чтобы отбиться.

Упрямая и глупая, может быть, но мне нужно это напоминание о том, что я способна идти по пути самостоятельно, каким бы скользким он ни был.

Мне не приходится идти далеко, доходя до места, где они ее держат — относительно большого углубления с гладким каменным полом, окруженного скоплениями тощих сосен. Вокруг нее стоят на страже десятки солдат, с обнаженным оружием и напряженными телами.

Хвост Сески приподнят, готовый хлестнуть по солдату, который пытается поправить одну из многочисленных цепей, сковывающих ее, но при виде меня она опускает его и замирает.

Мы смотрим друг на друга целую вечность.

Словно мы снова чужаки, и меня возвращает в тот момент, когда мы впервые по-настоящему встретились взглядами глубоко в лесу после того, как я освободила ее из Муренского лагеря, — к виду ее крови, стекающей в воду, сломанным крыльям и вздымающимся бокам. К дрожащему в моей руке мечу. К огню, пылающему у меня в груди.

Я подумываю о том, чтобы развернуться и побежать прямо сейчас, точно так же, как тогда.

Но я остаюсь на месте.

— Оставьте нас, — раздается голос. Ее голос, хотя я никогда раньше не слышала, чтобы он так звучал. Словно приказ самих небес, абсолютный и древний, и по реакции окружающих я понимаю, что она произнесла его так, чтобы услышали все присутствующие.

Некоторые солдаты бросаются в укрытие редких деревьев. Другие пятится назад, на их лицах идет борьба между благоговением и страхом. Несколько человек мешкают — то ли от шока, то ли по неведению.

От земли поднимается странный туман, клубясь вокруг нас, становясь все гуще, пока лагерь за его пределами полностью не исчезает. Это похоже на попадание в другое измерение — на божественную плоскость, наполненную бледным светом, тихую и мягкую по краям, а земля под моими ногами не твердая и не отсутствующая, а ровно настолько осязаемая, чтобы удерживать меня. Здесь только мы вдвоем, и на мгновение мне все равно, где мы находимся; я просто чувствую облегчение от того, что избавилась от груза чужих взглядов.

Затем я вспоминаю все то, что привело нас сюда, и гнев, поднимающийся во мне, оказывается настолько яростным и внезапным, что выталкивает слова наружу раньше, чем я успеваю подумать:

— Ты знала, что он жив.

Золотые глаза Сески долго смотрят на меня, не моргая. Непоколебимые. Ни о чем не жалеющие.

— Ты скрыла это от меня. Почему?

«Если бы ты знала, ты бы стала его искать».

Где-то глубоко под слоями ярости я понимаю ее невысказанный смысл: она пыталась защитить меня от него.

Но мне все равно. Я никогда не просила о защите. Я бы и не стала просить, если бы знала, что защита означает лишь ложь, манипуляции и то, что меня оставят в неведении.

— Я до чертиков устала от богов, их драконов и их игр, — говорю я, напряженным голосом, который вот-вот сорвется. — Я никогда не хотела во всем этом участвовать.

Я знаю.

— Так зачем ты пришла ко мне?

Потому что ты позвала.

Я качаю головой.

— Нет. Я не звала.

Образ Эмберфолла снова всплывает в моей памяти. Все горит. Рушится. Мое тело лежит в пламени, корчась от боли — но не физической.

Потому что что-то защитило меня.

— Ты спасла меня в ту ночь, верно? — Этот вопрос звучит как обвинение, мягкий и горький.

Она склоняет свою огромную голову, медленно и осознанно.

— Что ж, ты пришла слишком поздно, — тихо говорю я. — Ты спасла меня, но позволила погибнуть тысячам других. — Я бесполезно борюсь с цепями за спиной. — Тебе следовало дать мне умереть вместе с ними!

Она надолго замирает.

Воздух темнеет, туман сгущается, цепляясь за мое тело мокрым одеялом. Веки тяжелеют, заставляя меня моргнуть. Один, два, три раза, и вот я снова в Халвгейте, наблюдая, как пламя поднимается все выше и выше.

Но на этот раз я не лежу на земле.

Вместо этого я наблюдаю за пожаром откуда-то сверху, в то время как горе и беспомощность разрывают меня изнутри. Мне хочется спуститься, поискать свое тело среди руин, но я обнаруживаю, что не могу, как бы сильно ни старалась. Я кружусь и кувыркаюсь в темноте, то невесомая, то неожиданно тяжелая в следующий момент. Ни равновесия, ни центра. Ни начала, ни конца.