Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

чёрную полосу размокшей дороги. На границу между его проклятым миром и её обычным. Вероника не знала, что выберет. Ужас перед вечной борьбой притягивал её сильнее, чем любая городская перспектива. В его глазах она видела вопрос. И готовность отступить, чтобы не тащить её за собой.

Но решение уже созревало где-то в глубине, там, где первобытный страх встречается с ещё более первобытным зовом. Зовом крови, тьмы и странной, искривлённой верности.

Она сделала шаг вперёд. С грязной дороги на влажную траву. Ещё шаг. Не к нему. К лесу. К границе.

И увидела, как в его глазах, в этих озёрах усталой печали, впервые вспыхнула искра. Не надежды. Признания. Признания в том, что одиночество, возможно, подошло к концу. И теперь начнётся что-то бесконечно более сложное и страшное.

А позади, в окне избы, бабка Агафья плакала беззвучно, по-старушечьи, провожая внучку в тот мир, из которого нет возврата. Мир, где любовь пахнет шерстью и полынью, а долг стоит дороже жизни.

Решение не было принято в один миг. Оно висело в воздухе, как предгрозовая тишина, неделю. Вероника помогала бабке по хозяйству, но руки двигались автоматически, а мысли были там, за черной полосой дороги. Она ловила на себе взгляд Егора через окно – не наглый, не голодный. Настороженный. Ждущий. Он не приближался. Давал ей время ужаснуться, одуматься, уехать. Это было хуже любого давления.

Баба Агафа молчала, но молчание ее было красноречивым. Она перестала ставить нож на стол. Вместо этого по утрам клала на подоконник пучок сухой полыни и веточку рябины – защиту от нечисти. И смотрела на внучку так, будто видела ее уже сквозь пелену времени – не здесь, в горнице, а там, в лесной мгле.

Именно бабка, в конце концов, нарушила тишину. Вечером, заваривая чай из иван-да-марья, она сказала, глядя в печь:

– Мать твоя, дура городская, от этой жизни бежала. Грибы ей чудились в подвалах, в водопроводе – русалки. Смеялась. А здесь… здесь всё честно. Нечисть – так нечисть. Любовь – так любовь. За всё плата. Ты думаешь, он тебе сказку про долг рассказал? Не весь долг.

– Какой ещё? – тихо спросила Вероника.

– Плата кровью. Не своей. Раз в год, на Купалу, нужно откупиться от Леса. От Хозяев. Жертву привести к старому дубу на болоте. Раньше… раньше барана хватало. А теперь, – бабка обернулась, и глаза ее были сухими и страшными, – теперь сила слабеет. Граница истончается. Нужно больше. Овцу. Теленка. А то и… что покрупнее. Что с душой. Иначе Они выйдут и выберут сами. И выберут кого из деревни. Ребенка. Старика. Того, кто слабее. Егор платит. Он и жертва, и жрец. Он это ненавидит. Но это его крест. И если ты к нему пойдешь, это будет и твой крест. Будешь помогать ему вязать теленка для заклания.

Вероника представила это. Егора, своего молчаливого, яростного волка, с глазами полными отвращения, ведущего на веревке трепещущее животное в трясину купальской ночи. И себя рядом. Ее желудок свело спазмом.

– А если не водить?

– Тогда в одну из ночей после Купалы в чей-то двор заберется не шургаль, а похуже. И утром найдут не косточки, а… пустую кожу. Высосанную. Сосут Они не кровь, душу. – Бабка махнула рукой. – Думай. Выбора нет. Или все, как есть. Или ты уезжаешь завтра же, и мы с Егоркой как-нибудь сами. Он сильный. Одного его хватит. Пока хватит.

Но Вероника уже не могла уехать. Мысль о том, что он останется один с этим ужасом, была невыносимее самого ужаса. Она видела ту самую усталость в его глазах. Ту, что ведет к обрыву. Он мог не выдержать. Сломаться. И тогда Лес выплеснется в деревню, и бабка Агафа будет первой, кого Он заберет.

Она пошла к нему на следующий день. Не с решением, а с вопросом. Застала его в сарае, где он мастерил огромную, нелепую клетку из толстых жердей.

– Для теленка? – спросила она с порога.

Он вздрогнул, но не обернулся. Топор в его руке на миг замер.

– Для козла. Барана уже три года не хватает. В этом году попробую козла. Сильнее, злее. Может, хватит.

– Бабка сказала… что может не хватить.

– Бабка много чего говорит, – резко оборвал он. – Она еще не рассказала, что мой отец, когда сила в нем заиграла, не стал вести жертву? Что он запустил в Лес самого себя? И что Лес его принял, но потом всю зиму выл так, что из деревни трое сошли с ума? Он был сильнее меня. И его не хватило. – Он наконец повернулся. На лице его была не злоба, а отчаяние. – Понимаешь теперь? Это не романтика. Это грязь. Это вонь страха и крови. Это чувство, когда ты перерезаешь горло существу, которое тебе ничем не провинилось, только потому, что иначе сдохнут другие. И с каждым годом нужно больше. Я не знаю, что будет, когда козла не хватит.

Вероника подошла и села на опилки рядом с ним. Не прикасаясь.

– А если… не один? Если сила разделится? Станет меньше? Может, тогда и жертва меньше понадобится?

Он горько рассмеялся, звук был похож на лай.

– Разделится? Или удвоится? Никто не знает. Это не пробовали. Мой род всегда был в одиночку. «Чтобы скверна не плодилась», как старики говорили. Может, с двумя нами Они вовсе разозлятся и сожрут деревню сразу. Риск.

– А без риска тут уже все решено, – сказала Вероника. – Ты сгоришь. Деревню съедят. Я не вижу выбора.

Он уставился на нее, и в его глазах бушевала буря. Жажда. Страх. И та самая, дикая надежда, которую он, казалось, давно похоронил.

– Почему? – прошептал он. – Почему ты? Из жалости? Из любопытства? Одумаешься – будет поздно. Обратного пути нет.

– Не знаю почему, – честно ответила Вероника. – Может, потому что твои глаза самые честные, что я видела. Может, потому что бабка права – здесь все честно. Даже ужас. Даже смерть. А в городе врут в лицо и называют это вежливостью. Я устала от вранья.

Он долго молчал. Потом медленно, будто скрипя каждым суставом, поднял руку и дотронулся до ее лица. Не как любовник. Как слепой, читающий рельеф. Его пальцы были шершавыми, горячими.

– Будешь