Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

Она вонзила нож. Не одна. Егор накрыл ее руку своей, добавив силы, направляя. Удар был точным и быстрым. Теплая струя брызнула на их руки, смешиваясь с их собственной запекшейся кровью. Козел рухнул, дернулся и затих.

Боль пришла не сразу. Сначала пришло знание. Знание, что это только первое. Что так будет всегда. Каждый год. И что однажды козла не хватит. И что они, двое, теперь навеки связаны не только любовью или желанием. Они связаны этим поступком. Этот момент – вкус крови, запах страха, чувство уходящей жизни – навсегда вплетется в ткань их связи. Это и есть якорь. Грязный, кровавый, страшный.

Вероника упала на колени, её вырвало. Егор стоял над ней, не двигаясь, с лицом, застывшим в маске стоического страдания. Потом он опустился рядом, обхватил ее за плечи, прижал к своей груди, испачканной кровью.

– Всё, – прошептал он ей в волосы, и его голос сорвался. – Самое страшное позади. Теперь только жить с этим.

Над лесом занялась заря. Багровая, как их вина. Но деревня спала спокойно. Граница держалась. Жертва была принята.

Они сидели во дворе, в крови и пепле своей старой жизни, держась друг за друга. Они были монстрами. Они были стражниками. Они были вместе. И черная полоса дороги, разделявшая их миры, навсегда исчезла. Теперь они оба были по одну ее сторону. Сторону Леса. Сторону долга. Сторону вечной, кровавой, непонятной никому любви, которая пахла теперь не полынью, а железом и сырой землей.

История четвёртая.

ТЕНЬ, КОТОРАЯ СМЕЁТСЯ

Боль была его первой реальностью утром и последней – вечером. Не острая, не режущая. Тупая, всепроникающая, как серая вата, которой пропитаны мозг, кости, воздух в комнате. Её звали Депрессия. А потом у неё появилось имя.Скорб.

Он пришёл не сразу. Сначала это было просто чувство чужого присутствия в пустой комнате. Ощущение, что с тобой кто-то смотрит один и тот же потолок, висящий над тобой грязным саваном. Потом в углу зрения стали мелькать тени – негустые, просто пятна темноты погуще. А потом, в одну из особенно долгих ночей, когда сон был похож на падение в колодец без дна, Артём услышал голос.

– Опять.

Он был низким, бархатным, с приятной хрипотцой. Как у хорошего актёра, читающего сказку на ночь. Только сказки были не те.

– Лежишь. Думаешь. Цикл один и тот же. Стоит ли вставать? Не стоит. Стоит ли есть? Не стоит. Стоит ли продолжать? Ха. Вот тут вопрос.

Артём не испугался. Страх – это чувство. У него их почти не осталось. Было лишь тяжёлое, свинцовое удивление.

– Кто ты?

– Я? – голос прозвучал прямо у изголовья, будто некто прилёг рядом на подушку. – Я – твой самый преданный слуга. Я пришёл на зов. Ты звал так громко, так настойчиво. Я просто не мог не прийти.

И тогда в темноте проступили очертания. Не монстра. Фигура, почти как у человека, но будто вырезанная из самой густой тьмы в комнате. Без черт. Просто силуэт, сидящий в ногах кровати. И два слабых, желтоватых огонька на месте глаз.

– Какой зов? Я никого не звал.

– О, ещё как звал! – Скорб засмеялся. Смех был красивым, музыкальным и от этого невыносимо мерзким. – Каждой мыслью «я никому не нужен». Каждым вздохом «мне больно». Каждой сдержанной слезой. Это же был чистый, мощный сигнал! «Придите, возьмите, здесь есть чем поживиться!». И я пришёл. Я – гурман. Я питаюсь не страхом, нет. Страх – это закуска. Я питаюсьболью. Настоящей, выдержанной, человеческой болью. А у тебя, мой дорогой, её – целое месторождение. Неиссякаемый источник.

С того дня Скорб стал его постоянным спутником. Он не причинял физического вреда. Он не двигал предметы, не душил по ночам. Онкомментировал. Он выискивал самую тёмную, самую уязвимую мысль и вонзался в неё, как стоматолог в больной нерв.

Артём смотрит в зеркало:

– Посмотри на себя, – шепчет Скорб, его безликий силуэт отражается в стекле за спиной Артёма. – Пустые глаза. Ты похож на рыбу на прилавке. Только рыбе уже всё равно. А тебе – ещё нет. И в этом твоё мучение. Забавно.

Артём пытается работать (фриланс, единственное, что ещё можно делать из дома):

– О, попытка! – радостно восклицает Скорб, обвивая тенью его плечи, будто смотря на экран. – Рисуешь милую картинку для чужого ребёнка. А самому хочется выть. Каждая линия даётся тебе как пытка. Каждая секунда – напоминание, что ты тратишь свою единственную жизнь на ерунду, пока мир проходит мимо. Чувствуешь эту иронию? Я – чувствую. Вкусно.

Артём получает сообщение от старого друга: «Давно не виделись, как дела?»

– Напиши «всё ок», – наставляет Скорб, его голос звучит как голос совести, только перевёрнутой. – Они этого и ждут. Никому не интересна твоя правда. Они хотят удобного, не обременяющего их друга. Скажи «ок». Запри боль обратно. Для меня. Для нас.

Самое ужасное было в диалогах. Артём пытался бороться. Пытался задавать вопросы.

– Зачем ты это делаешь? Что ты получишь, если я… если я сломаюсь окончательно?

– Ах, – смеялся Скорб, – опять ты за своё! Ждёшь мудрости? Откровения? Я не злой дух из сказки, я не буду читать тебе лекции о твоих грехах. Я простоем. Ты бы стал объяснять стейку, зачем ты его ешь? Ты получаешь удовольствие. Пищу. Я – тоже. Твои вопросы – это просто шевеление того самого стейка. Оно даже добавляет пикантности.

– Уйди.

– Не могу. Мы же связаны. Ты – источник. Я – потребитель. Уйди источник – умрёт потребитель. Ты же не хочешь меня убить? – В его тоне была неподдельная, язвительная забота. – Я ведь часть тебя теперь. Самая честная часть.

Артём пробовал терапию, таблетки. Скорб сидел на плече у психиатра (невидимый, конечно) и шептал на ухо:

– Слушай, как он говорит заученные фразы. «Химический дисбаланс». «Когнитивные искажения». Он тебя в ящик хочет запихнуть, в удобный диагноз. Чтобы не видеть настоящего тебя – этого комка страдающей плоти. А таблетки… они притупят вкус. Сделают боль пресной. Но они не прогонят меня. Они просто испортят мою трапезу. И я буду зол. А когда я зол, мне