Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

Но отличить свои мысли от навязанных становилось невозможно. Скорб научился мимикрии. Он вплетал свою отраву в обычные, бытовые размышления. «Надо вынести мусор» – и сразу всплывал образ: ты на помойке, среди гниющих отбросов, и ты – один из них. «Хоть бы работа заказ прислала» – и голос внутри тут же добавлял: «Они терпят тебя только из жалости. Сейчас поймут, какой ты никчёмный, и бросят. И останешься без денег. И тогда…»

Самое страшное началось с воспоминаний о Лике. Скорб, поняв, что она – его главная угроза, принялся систематически разрушать этот новый хрупкий мостик.

Вечером, когда Артём особенно сильно тосковал по её спокойствию, в голове всплыла картинка: Лика, сидящая в кафе с другим мужчиной. Они смеются. Он касается её руки. А её глаза смотрят на него с той же мягкостью, с какой смотрели на Артёма. И голос Скорба прошелестел:

– Думаешь, ты для неё особенный? Она – чистильщица. Это её работа. Она видела таких, как ты, десятки. Ты для неё – проект. Интересный случай. А когда «почистит», когда поймёт, что демон сильнее, – махнёт рукой и пойдёт к следующему. В её мире нет места для поломанных вещей, которые нельзя починить.

Это было убийственно эффективно. Потому что в этом была крупица правды – её работа и вправду была необычной. И сомнение, как червь, начало точить изнутри ту самую тишину, которую она подарила.

Артём перестал брать трубку, когда она звонила. Отвечал односложно в сообщениях. Боль от этой самоизоляции была новой, острой, но Скорб тут же объяснил:

– Правильно. Лучше отстраниться сейчас. Чем потом, когда она сама отвернётся. Зачем продлевать муки?

Лика вернулась через десять дней. Она пришла к нему без звонка. Открыла дверь своим ключом (он дал ей на время отъезда). Артём сидел в полутьме, на том же диване, обмотанный пледом, хотя в квартире было душно. Он похудел, глаза ввалились, в них стояло не прежнее свинцовое отчаяние, а нечто худшее – пассивный, выученный ужас.

– Боже, – тихо выдохнула Лика. Она подошла, села рядом. – Он сделал с тобой… домашнюю работу.

– Уходи, – хрипло сказал Артём, не глядя на неё. – Ты не сможешь. Он стал умнее.

– Я не собираюсь с ним бороться его же методами, – сказала Лика. Она положила ладонь ему на лоб. Рука была прохладной. – Он играет на твоём поле. На поле боли. Пора сменить игру.

– Как?

– Он думает, что изучил меня. Думает, что покой – это моё единственное оружие. Но есть кое-что посильнее.

Она пристально посмотрела на пустой угол, где витал невидимый, но ощутимый смрад присутствия Скорба.

– Ты питаешься болью, паразит. А что, если я предложу тебе кое-что невкусное? Что, если я наполню это место чем-то, что тыне можешь переварить?

Скорб зашевелился в углу. Послышался его голос, полный презрительной уверенности:

– Попробуй. Я уже адаптировался к твоему «покою».

– Не к этому, – тихо сказала Лика.

И она начала говорить. Но не Артёму. Она говорилао нём. Вслух. Голосом, полным не жалости, а… нежности и гордости.

– Ты знаешь, – сказала она, глядя в пространство, будто обращаясь к демону, – когда я впервые увидела Артёма, я подумала: какой сильный человек.

Артём вздрогнул.

– Сильный? – прошипел Скорб. – Он тряпка!

– Нет, – твёрдо парировала Лика. – Он выжил. С тобой. Годы. Ты пытался сломать его каждый день. А он – каждый день вставал. Пусть с трудом. Пусть почти ползком. Но вставал. Он не сдался. Даже когда купил лезвия, он открылмне дверь. Это не сила? Ты, который питается слабостью, разве можешь понять силу, которая встаёт на колени, но не ложится и не умирает?

Она говорила о мелочах. О том, как он помог соседской старушке донести сумку, когда сам еле держался. Как он аккуратно разложил осколки разбитой кружки в пакет, чтобы никто не порезался. О том, что даже в самые тёмные дни он кормил того самого «императора»-кота.

– Ты думаешь, это ничего не значит? – её голос крепчал. – Это значитвсё. Это значит, что в нём есть нечто, что ты не смог съесть. Его человечность. Его упрямая, глупая, неистребимая доброта. Она не громкая. Она тихая. Как раз такая, которую такие как ты, всегда пропускают мимо. Потому что вы ищете громких страданий, воплей, драм. А эта тихая доброта – для вас как горький перец. Вы не можете её переварить. Она обжигает ваш хищный, холодный нутряной мрак.

Скорб молчал. Но молчание его было напряжённым, злым. Артём слушал, и в его груди, под грудой навязанного мусора, что-то дрогнуло. Что-то знакомое и забытое.

– И знаешь что? – Лика наклонилась к Артёму, взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя. – Я не пришла к тебе как чистильщица к проекту. Я пришла, потому что увидела этот свет. Этот маленький, еле теплящийся огонёк. И я захотела его защитить. Не из долга. Потому что мир, в котором гаснут такие огни, становится слишком тёмным и для меня. Явыбрала тебя. А он, – она мотнула головой в сторону угла, – никогда ничего не выбирал. Он просто паразит. У него нет выбора. А у тебя – есть. Всегда был.

И тогда она сделала нечто. Не стала «светиться» покоем. Она…наполнила комнату этим самым чувством – не жалостью, не состраданием, а уважением. Глубоким, безоговорочным уважением к его битве, к его шрамам, к тому, что он всё ещё здесь.

Воздух завибрировал. В углу что-то зашипело, захлюпало, словно масло на раскалённой сковороде. Тень Скорба заколебалась, поплыла, но не от света – от чего-то несовместимого с его природой. От признаниясилы в том, кого он считал жертвой. От признания ценности его существования.

– Вон! – крикнула Лика негромко, но с такой силой воли, что Артёму показалось, будто стены дрогнули. – И больше не смей прикасаться к нему. Его боль больше не твоя. Она принадлежит ему. И мне, если он захочет ей поделиться. А тебе здесь нечего больше делать.

Раздался звук, похожий на лопнувшую струну, и чувство ледяного, липкого присутствия исчезло. Не просто отступило – еговырвали с корнем.

Артём тяжело дышал. В комнате пахло теперь не затхлостью, а озоном после грозы и её духами – ванилью и полынью.

– Он… ушёл?

– Надолго, – сказала Лика, вытирая со лба капельку