Истории из Тени - Елена Геннадьевна Бабинцева

Я протянула руку и коснулась его лба. Не для того, чтобы забрать что-то. Чтобы оставить. Я вложил в него всю свою накопленную боль, всю тоску, всю ледяную ярость Ничего. Не как атаку. Как дар. Как инфекцию.

Он закричал. Кричал так, словно у него вырывали душу через горло. А потом умолк. Просто сидел, уставившись в стену. Его глаза стали пустыми, как мои когда-то. В них поселилась та самая зима.

На следующий день его нашли. Он не был мёртв. Он был… пуст. Кататонический синдром, сказали врачи. Шок. Никто не связал это с демонами. Просто охотник не выдержал напряжения.

Остальные охотники, потрёпанные, напуганные, разобщённые, свернули активность в городе. Они решили, что здесь завёлся какой-то новый, особо изощрённый и могущественный дух, с которым им не справиться. Они отступили.

Я победил.

И стоя на крыше высотки, глядя на город, окутанный зимней дымкой, я не чувствовал ни удовлетворения, ни насыщения. Я чувствовал ту же пустоту. Я отомстил. Я сломал тех, кто сломал её. Но она не вернулась. Зима не стала короче. Она стала вечной.

Мой голод вернулся. Но изменился. Мне больше не хотелось томления, сладкой жажды. Мне хотелось холода. Хотелось заморозить всё вокруг. Чтобы каждый в этом городе почувствовал ту ледяную пустоту, которая теперь была моим домом.

Я спустился в ночь. Не как соблазнитель. Как мороз. Я шёл по улицам, и пары дыхания влюблённых замерзали в воздухе ледяными кристаллами. Прикосновения теряли тепло. Улыбки казались напряжёнными. Я высасывал не страсть, а самувозможность страсти. Оставлял после себя лишь вежливую холодность, отчуждение, лёгкую, беспричинную тоску.

Я стал не суккубом. Я стал Зимой в человеческом обличье. Странствующим памятником тому, что бывает, когда у того, кто создан только брать, появляется что-то свое. И это своё – отнимают.

Иногда я прихожу на её могилу. Снег там никогда не тает, даже в оттепель. Я сажусь на холодную землю и говорю с ней. Рассказываю, что сделал. Знаю, что она бы не одобрила. Она, с её цельной душой, никогда не поняла бы этой грязной мести.

Но она мертва. А я – жив. Вернее, я – есть. И моё существование теперь – это вечное, тихое, ядовитое возмездие всему миру за одну украденную зиму, которая могла бы стать весной. Я больше не ем желание. Я пью слёзы, которые ещё даже не успели навернуться. Я – предвестие тоски. И мой голод никогда не утолится.

Потому что единственное, что могло его утолить, лежит под холодной землёй, и медные волосы уже давно стали частью праха. А я остался здесь. Один. Со своей победой, которая пахнет пеплом и мёрзлой землёй. И с пониманием, что демон, познавший дружбу, обречён вечно жечь всех вокруг холодом своей утраты. Это и есть моя новая, вечная пища. И я буду питаться ею, пока этот город, эта вселенная, не превратятся в безмолвную, прекрасную, безжизненную глыбу льда.

История шестая.

ТЕПЛО ХОЛОДНЫХ РУК

Дом на окраине был подарком судьбы. Старый, но крепкий, с резными наличниками и огромным, диким садом. Для родителей Кати – это глоток свежего воздуха после душной городской квартиры. Для самой Кати, шестнадцатилетней и яростно тоскующей по своему старому кругу обитания, – это ссылка. Край света, где интернет ловит через раз, а ближайшая подруга живет в сорока минутах на автобусе.

Он появился на третий день. Катя разбирала книги в своей новой комнате на втором этаже. Комната была светлой, с высоким потолком и странным, уютным выступом у окна – почти альковом. Вечерело. И вдруг она почувствовала, что не одна. Не страх – скорее, легкое недоумение. Она обернулась.

Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Парень, лет семнадцати-восемнадцати. Темные, чуть вьющиеся волосы, серые глаза, простая серая футболка и джинсы. Выглядел… обычным. Таким же скучающим подростком, как она сама.

– Привет, – сказал он. Голос был тихим, немного глуховатым, будто доносился из-за стены.

Катя вздрогнула, но не закричала.

– Ты кто? Как ты здесь оказался?

– Я здесь живу, – он пожал плечами и сделал шаг внутрь. Его движения были плавными, почти бесшумными. – Вернее, жил. Меня зовут Максим.

– Родители говорили, дом был пуст years, – настороженно сказала Катя.

– Пуст для живых, – он улыбнулся. Улыбка была немного печальной, но теплой. – Я призрак. Не пугайся, я не страшный.

Он сказал это так просто, как будто признался, что забыл дома ключи. Катя замерла. Её мозг отказывался верить, но что-то внутри уже знало. Воздух вокруг него был чуть прохладнее. И в его глазах… в них была глубина, несоразмерная молодому лицу. Глубина тишины и долгого ожидания.

– Зачем ты мне явился? – спросила она, и голос её дрогнул.

– Соскучился по компании, – ответил он, подходя ближе. Он не парил, не светился. Он был почти осязаем. – Здесь давно никто не жил. А ты… ты похожа на неё.

Он не сказал, на кого. Но в его голосе прозвучала такая тоска, что у Кати сжалось сердко.

– На кого?

– Неважно. Давай просто… поболтаем. Расскажешь, что в городе происходит. Какая теперь музыка. Что читают.

И странное дело – Катя согласилась. Одиночество и подростковая тоска оказались сильнее страха перед сверхъестественным. Они разговаривали до глубокой ночи. Он оказался удивительно… нормальным. Шутил, спрашивал про её школу, делился забавными историями из своего «времени» – конца девяностых, начала нулевых. Он знал все уголки дома, все скрипучие половицы. Говорил, что умер от болезни, быстро, почти без мучений. «Просто уснул и не проснулся», – сказал он, и в его глазах мелькнула тень чего-то недоговоренного.

С той ночи Максим стал её тайным другом, её личным призраком. Он приходил, когда родители засыпали. Они сидели на широком подоконнике её комнаты, смотрели на заросший сад, говорили обо всём. Он никогда не прикасался к ней, но его близкость была почти физической – лёгкий холодок, идущий от него, запах старых книг и осенней листвы. Он слушал её жалобы на новую школу, на непонимание родителей, и его советы были удивительно мудрыми и спокойными. Он стал её убежищем.

Родители заметили, что Катя как будто примирилась с переездом. Даже полюбила свою комнату, проводила там всё время. Они списывали это на подростковую потребность в уединении. Иногда мать, заглядывая к