Преследуемая Хайракки - Каллия Силвер

— Я понимаю. Это действительно меняет расчет покрытия, — последовала пауза и стук по клавишам. — Экстренное хирургическое вмешательство покрывается на шестьдесят процентов после выплаты франшизы, если оно проводится специалистом из нашей сети.

— Доктор Рао не входит в вашу сеть.

— Да, я это вижу. Учреждение входит в сеть, но гонорар хирурга выставляется отдельным счетом по тарифам вне сети.

— И что именно это означает?

Снова стук по клавишам:

— Гонорар хирурга будет покрыт в размере сорока процентов от допустимой суммы, которая может отличаться от суммы в выставленном счете. Разница ложится на плечи пациента.

Серафина закрыла глаза:

— А как насчет реанимации?

— Отделение интенсивной терапии покрывается в рамках экстренной госпитализации, но существуют определенные лимиты. Дайте-ка посмотреть… — очередная пауза. — Покрытие ограничено семьюдесятью двумя часами для текущего диагностического кода. После этого потребуется дополнительное рассмотрение для определения медицинской необходимости.

— А если в покрытии будет отказано?

— Тогда эти расходы станут ответственностью пациента, — голос девушки оставался приятным и заученным. — Я понимаю, что это тяжелая ситуация. У вас есть еще какие-либо вопросы по полису?

У Серафины был только один вопрос:

— Каков итог? Общая сумма из своего кармана.

Тишина. Снова стук по клавишам:

— Я могу предоставить лишь предварительные расчеты, но, исходя из стоимости операции и текущих расценок на реанимацию… полис покроет примерно от сорока до пятидесяти тысяч. Это пока на стадии рассмотрения. Оставшийся баланс составит… — пауза, свидетельствовавшая о том, что цифра будет пугающей. — Примерно сто сорок тысяч, плюс любые дополнительные дни в реанимации сверх покрываемого периода.

Сто сорок тысяч долларов. Операция состоится — они не могут отказать в экстренной помощи. Но этот долг последует за Арией из стен этой больницы и будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

Точно так же, как долги преследовали их мать до самой могилы.

— Спасибо, — сказала Серафина. — Вы очень помогли.

Она повесила трубку и некоторое время сидела неподвижно. Солнце светило ярко и согревало ей лицо, но от этого не становилось легче.

Анджело приехал ближе к полудню.

Серафина увидела, как он входит через раздвижные двери больницы: в помятой рубашке, с небритым подбородком и бумажным стаканчиком кофе в руке, который он, вероятно, наполнял на заправках с трех часов ночи. Он шел своей обычной, тяжелой и размеренной походкой человека, привыкшего всю жизнь таскать на себе тяжести и никогда на это не жаловаться.

Заметив ее в зоне ожидания, он без колебаний направился к ней.

— Сера.

Она встала, и он крепко, но коротко обнял ее — из тех объятий, которые говорят обо всем без лишних слов. От него пахло кофе, трассой и тем самым знакомым лосьоном после бритья, которым он пользовался столько, сколько она себя помнила.

Он не был ее родным отцом. Ее отец умер, когда ей было девятнадцать — через два года после смерти матери. Но Анджело был женат на ее матери шесть лет до этого, он был отцом Арии, и ни разу в жизни не относился к Серафине как к остатку из чужого прошлого: она была семьей, и для него этого было достаточно.

Она воспринимала его как дядю — как нечто родное, чему не было точного названия.

Он отпустил ее и всмотрелся в лицо. Спрашивать, в порядке ли она, он не стал — он и так видел, что нет.

— Как она?

— Стабильна. Интубирована. Ее будут оперировать сегодня днем — доктор Рао перенесла операцию.

Он медленно кивнул:

— Я могу ее увидеть?

— Она в реанимации. Тебе разрешат посмотреть через стекло.

— Значит, так я и сделаю.

Но он пока не сдвинулся с места, тяжело опустившись на стул рядом с ней, словно долгая дорога наконец-то дала о себе знать. Вблизи он выглядел старше, чем в их последнюю встречу: в волосах прибавилось седины, а исхудал он так, что это выглядело болезненно.

Анджело было шестьдесят три. Невысокий и коренастый, сложенный как человек, который сначала работал на стройке через профсоюз, а затем брался за любые ремонтные работы. Его волосы с проседью нуждались в стрижке; тяжелый лоб, глубоко посаженные голубые глаза и густые брови делали любое выражение его лица куда более суровым, чем он, вероятно, задумывал. На грубых от мозолей руках виднелись въевшиеся пятна, которые не брала ни одна щетка. Итало-американец во втором поколении, воспитанный в католической вере и живущий практичной жизнью.

Какое-то время они сидели в тишине. Затем он заговорил.

— Я должен тебе кое-что сказать.

Серафина повернулась к нему.

— С моим сердцем стало хуже.

Слова прозвучали сухо и буднично — так Анджело сообщал любые новости. Она ждала.

— Полгода назад врач поменял мне таблетки. Новые препараты. Работают лучше, но и стоят дороже, — он пожал плечами. — Пенсия покрывает то, что покрывает. На новые таблетки ее не хватает.

— Насколько дороже?

— Восемьсот, девятьсот в месяц. А если считать остальное, то и того больше, — он потер рукой челюсть. — Я пытался растянуть их, пропускал дни. Вот почему мне стало хуже.

Серафина почувствовала, как земля уходит из-под ног: еще одна тяжесть легла в эту нескончаемую кучу проблем.

— Почему ты никому не сказал?

— Ария учится. У тебя своя жизнь. И что бы я сделал — просто добавил вам хлопот? — его голубые глаза смотрели прямо, без тени сожаления. — Я решал свои проблемы сам все шестьдесят три года, и не собирался останавливаться.

Ей хотелось поспорить, но она не стала. Какой в этом был смысл?

Она вспомнила последние месяцы жизни своей матери: растущие горы счетов, Анджело, изматывающий себя работой до полусмерти, отказывающийся просить о помощи до тех пор, пока эта помощь уже не могла ничего изменить. Он не изменился, и никогда не изменится.

Некоторое время Анджело молчал. Затем он выпрямился в кресле — так он делал всегда, когда принимал решение.

— Я продаю дом.

Серафина замерла.

— Ипотека за него выплачена, — продолжил он. — Это единственное ценное, что у меня есть. Три спальни, приличный район. Нужен ремонт, но я смогу выручить триста пятьдесят, а может и четыреста тысяч, если повезет, — он встретился с ней взглядом. — Возьми всё, что нужно для Арии.

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем она планировала.

Анджело нахмурился:

— Сера…

— Нет, — она повернулась к нему всем телом. — Этот дом — детство Арии. Там всё еще ее комната с фиолетовыми стенами, которые она выбрала в тринадцать лет, и книжной полкой, которую ты для нее смастерил. Там она научилась кататься на велосипеде, и даже после развода она проводила там каждые вторые выходные. И мы тоже. Лето, праздники.

Челюсти Анджело сжались:

— Дом — это просто