Брошенная снежная королева дракона - Юлий Люцифер

Глава 4. Корона, что режет виски

К вечеру дворец стал тише.

Не по-настоящему, конечно. Такой огромный замок не умеет молчать. В нем всегда что-то жило: сквозняки в галереях, шаги стражи, далекий звон металла, потрескивание ледяных светильников, приглушенные голоса за стенами, словно сам камень хранил в себе память обо всех разговорах, когда-либо сказанных под этими сводами. Но после западного крыла эта тишина казалась другой — настороженной, выжидающей.

Как бывает после первой пощечины, когда никто еще не знает, будет ли следом драка или все снова сделают вид, что ничего не произошло.

Я вернулась в свои покои и впервые за весь день поняла, насколько устала.

Не умом — ум, наоборот, работал слишком остро, слишком цепко, собирая каждую деталь, каждую оговорку, каждый взгляд, как нити в узел. Устало тело. Чужое, измотанное, давно живущее на пределе. Ноги ныли. В груди тянуло тупой ледяной тяжестью. Пальцы иногда немели без причины. И корона…

Корона болела.

С утра я почти не обращала на это внимания — слишком многое навалилось разом. Но теперь, когда вокруг стало чуть спокойнее, я почувствовала ее по-настоящему. Не просто тяжесть металла. Не просто неудобный обруч на голове.

Она словно врастала в череп.

Острые зубцы касались кожи под волосами, и от каждого такого касания по вискам расходилась тонкая, изматывающая пульсация. Будто корона не сидела на голове, а медленно и терпеливо прощупывала меня изнутри.

Я подошла к зеркалу.

Снежная королева в отражении выглядела почти безупречно. Светлая кожа, прямой взгляд, волосы, в которых серебро украшений терялось, как снег в метели. И только если присмотреться внимательно, можно было заметить, что губы стали бледнее, а под глазами легли едва различимые тени.

Красиво.

Очень красиво.

Настолько красиво, что почти нечестно.

Я подняла руки к короне.

— Ну давай, — пробормотала я. — Хоть раз в жизни сделай что-то полезное.

Пальцы коснулись металла.

И мир взорвался болью.

Я не вскрикнула — воздух просто выбило из легких. Колени подогнулись. В глазах вспыхнул белый свет, такой яркий, что на миг исчезли стены, потолок, пол, собственное тело. Осталась только ослепительная ледяная пустота, и в этой пустоте кто-то будто провел острием ножа прямо по внутренней стороне черепа.

Я рухнула на одно колено, вцепившись в край туалетного столика.

Зеркало покрылось инеем мгновенно.

От поверхности стекла потянулись белые прожилки, хрустально-ломкие, и в глубине отражения вместо моих глаз на секунду мелькнули чужие — такие же светлые, но абсолютно спокойные.

Не снимай.

Шепот прозвучал у самого уха.

Я замерла.

Медленно подняла голову.

В комнате никого не было.

Только я, зеркало, снег за окнами и дрожь, бегущая по телу от макушки до пальцев.

— Прекрасно, — выдохнула я хрипло. — Теперь я еще и голоса слышу.

Боль не ушла, но стала глубже, тише. Словно корона предупредила и теперь ждала, сделаю ли я выводы.

Я осторожно убрала руки.

Пульсация в висках немного ослабла.

Значит, снять ее нельзя.

Не просто «неудобно».

Нельзя.

Очень обнадеживающе.

Я поднялась и отошла от зеркала. Села в кресло, заставила себя медленно вдохнуть, выдохнуть. В комнате пахло снегом, синеватым магическим пламенем и еще чем-то металлическим — как бывает перед бурей.

В дверь постучали.

— Войдите.

На этот раз это была не Морвейн, а пожилой лекарь. Худой, сутулый, с длинными сухими руками и лицом человека, который прожил среди больных столько лет, что давно разучился удивляться чужим страданиям. За ним вошла служанка с подносом: темная кружка, тонкая чаша с водой, пузырек из матового стекла.

— Ваше величество, — лекарь поклонился. — Мне сообщили, что вы сегодня перенесли сильное напряжение.

Интересно, как красиво во дворце называют ссору с мужем и поход к любовнице.

— У меня был насыщенный день, — ответила я. — Это диагноз или донос?

Он чуть прищурился, но, к его чести, виду не подал.

— Это наблюдение.

— Тогда наблюдайте быстрее. Я устала.

Он подошел ближе. Очень осторожно. Не как к королеве — как к опасной магической аномалии, которая в любой момент может или умереть, или заморозить ползамка.

— Разрешите?

Он показал на мое запястье, на зрачки, на голову. Я коротко кивнула.

Осмотр длился недолго. Пальцы у него были сухие и холодные. Когда он приблизился к короне, я автоматически напряглась.

Он заметил.

— Болит? — спросил тихо.

— Если вы имеете в виду ощущение, будто мне в виски медленно вкручивают ледяные иглы, то да. Немного беспокоит.

Он не улыбнулся. Только отступил.

— Сегодня приступ был?

— Что именно вы называете приступом?

— Обморок, потерю контроля над магией, выпадение памяти, резкий выброс холода, кровотечение из носа, слуховые и зрительные искажения.

Я посмотрела на него внимательнее.

— А вы оптимист.

— Я точен.

— Тогда да. Было кое-что из списка.

— Что именно?

Я помолчала.

Рассказывать про женский голос у зеркала не хотелось. Не потому, что боялась показаться безумной. Здесь, похоже, безумие давно стало частью придворного этикета. Но некоторые вещи лучше оставить при себе, пока не понимаешь, кто перед тобой.

— Боль от короны, — сказала я. — Вспышка света. И… странное ощущение.

— Какое?

— Будто она не украшение. А замок.

На этот раз он посмотрел на меня по-настоящему.

Впервые.

Не как на больную, не как на королеву, не как на надоевшую проблему.

Как на человека, который сказал что-то правильное.

— Да, — произнес он после паузы. — Это близко к истине.

Я выпрямилась в кресле.

— Объясните.

Он покосился на служанку.

— Оставь нас.

Девушка побледнела, но поспешно вышла. Дверь закрылась.

Лекарь не торопился начинать, словно взвешивал не слова, а риск.

— Корона снежных королев, ваше величество, — сказал он наконец, — не просто символ. Она закрепляет право на власть, связывает хозяйку с дворцом и… удерживает то, что без нее может выйти наружу.

— Что именно?

— Силу.

— Мою?

Он поколебался.

— Не только вашу.

Я