Следствие ведет Мальвина - Татьяна Миненкова

Очень рассчитываю, что Коля найдёт на теле какие-нибудь нетипичные повреждения или детали, способные пролить на произошедшее чуть больше света. Пока я ощущаю себя в полной темноте. Мне бы крохотный огонёк. Как от спички, хотя бы.

— Вряд ли. — Паша вздыхает. — В прошлом году было что-то подобное. Не помню деталей. Кажется, его Захар расследовал. Спроси у него или у Крылова. Вдруг серия…

Киваю, но понимаю, что ничего и ни у кого спрашивать не буду. О том, что это серия, мне известно и так, а объединение дел быстро рассекретит причины моего появления в отделе. Чем дольше руковод остаётся о них в неведении, тем дольше я могу искать убийцу открыто, не таясь.

Поэтому, когда Крылов на утреннем совещании интересуется у меня результатами, коротко отвечаю:

— Расследую. Хвастаться пока нечем.

Молюсь, чтобы Тетерин не ляпнул про прошлогодний эпизод, но Пашка в этот момент шепчется о чём-то с Серегиным. Федор Михалыч, вероятно, и не ждал от меня прорыва, поэтому, спокойно переходит к Скворцову, принявшись отчитывать того за волокиту.

Остаток совещания я разглядываю кружащиеся в солнечном луче пылинки и размышляю, как и почему убийца почти не оставил следов. Неужто он их в перчатках душил? И чем душил? Почему именно там? Как вышло, что никто не услышал и не увидел? Девушки ведь сопротивлялись? Или нет?

— Алин, тебя возле кабинета посетитель ждет, — предупреждает Светочка, когда я, всё ещё погруженная в раздумья, бреду по коридору.

— Посетитель? Странно, я никого не вызывала… — бормочу я, но едва заметив мнущуюся у дверей фигурку в черной куртке, понимаю, по какому поводу явилась гостья.

Она поднимает на меня взгляд и встаёт с низкой скамейки у входа:

— Вы ведь Алина Владимировна? — Голос у неё хрипловатый и дрожащий, а глаза — заплаканные. После моего кивка она представляется: — Я Юля — сестра… Саши Власовой.

Родственников жертв по таким делам можно не вызывать. В первые дни после убийства следователь нужен им больше, чем они — ему. Скрывая досаду оттого, что мне нечем обнадежить девушку, я делаю вид, что увлечена открыванием дверного замка, хотя легко могла бы сделать это наощупь:

— Проходите в кабинет.

— Нам… — начинает она, неуверенно бредя следом за мной. — Мне в морге сказали… сказали, что Сашу не выдадут без вашей справки.

— Верно сказали. — Я со вздохом сажусь за стол, а Юле киваю на стул для посетителей. — Но я не могу выдать разрешение на захоронение, пока не будет готова судебно-медицинская экспертиза по результатам вскрытия.

Следовало сформулировать фразу иначе — собеседница морщится, словно от боли. Весь мой такт и сочувствие испарились куда-то, когда передо мной сидит человек, переживающий то же самое, что год назад пришлось пережить мне. Наверное, Юле стало бы легче, если бы я рассказала. Но я смотрю, как поникли её плечи, как дрожит подбородок и молчу.

— Там говорят, что экспертиза готова, — Власова прижимает к груди ладонь, словно это поможет удержать рыдания, которые вот-вот оттуда вырвутся, но продолжает: — А ещё — что для разрешения на кремацию нужна отдельная справка.

Надо же, Морозов тоже не любит незакрытые гештальты. Быстро он успел и вскрытие произвести и экспертизу подготовить. Еще бы толк от этого был. А девушку, сидящую напротив, мне снова приходится разочаровывать:

— Простите, Юля. — В горле отчего-то тоже скребет наждачной бумагой, и я вынуждена откашляться. — Я не могу выдать вам такой справки.

В такие моменты ненавижу свою работу. За вот это неправильное и ненужное ощущение вины. Оно медленным и жгучим ядом отравляет день, который ещё только начался. Девушка за столом готова расплакаться:

— Мы с Сашей… понимаете… обсуждали раньше… и она хотела, чтобы её кремировали. Для неё это было важно.

Мы с Риной тоже обсуждали такое, да и не только такое — всё на свете. Люди, с восторгом рассказывающие о том, что нашли свою вторую половинку не представляют каково это, когда твоя половинка уже родилась вместе с тобой. Мы не только поддерживали, мы дополняли друг друга. И сейчас я ластик без карандаша, ключ без замка, лак без кисточки или фонарик без батарейки — лишенная смысла.

— Понимаю. — Виновато поджав губы, я стискиваю в пальцах ручку так, что рискую её сломать. — Но в таких случаях, как ваш, я не могу дать такого разрешения. Тело — одно из доказательств…

Замолкаю, потому что в этот момент в кабинет врывается Скворцов. В одной руке у коллеги неизменная кружка, в другой — телефон, прижатый к уху. Захар громко смеётся какой-то шутке, которую только что услышал от собеседника. Как же не вовремя он притащил сюда свою жизнерадостность! Я стреляю в соседа по кабинету таким убийственным взглядом, что его широкая улыбка тут же гаснет, а сам он, пятясь назад, отчаливает обратно в коридор.

Но это не помогло: дыхание Юли учащается, она часто моргает, а в мигом заблестевших глазах отражается холодный свет офисных ламп. А ведь я ещё ей про вероятность эксгумации[1] не рассказала. И, пожалуй, не стану, потому что она уже услышала в моём молчании нечто гораздо более страшное, представила и сделала выводы.

— Ничего вы не понимаете! — в отчаянии восклицает Власова. — Сашка всегда была такой яркой, милой и обаятельной! У неё не было врагов, совсем! Таких как она не убивают!

Слёзы всё же льются из покрасневших глаз ручьями, и Юля закрывает ладонями лицо. Плечи содрогаются от рыданий, сдерживать которые она больше не в силах. Мне тоже становится тоскливо до крайности. Сердце сжимается от ощущения потери и пустоты там, где когда-то занимала своё место сестра — интуитивно понимающая и эмоционально связанная со мной настолько, насколько никогда не будет связан никто другой. Я тоже сейчас расплакалась бы, если бы умела.

Часы в голове тикают оглушительно. Я ведь с таким трудом выплыла, считая, что сумела убраться подальше от той вязкой трясины, которая тянула на темное дно. Сейчас я пячусь назад в это бескрайнее болото так же, как Захар только что — в коридор. Шаг назад. Ещё один. И ещё. Занятая собственными переживаниями собеседница не видит, как я прикрываю веки и сжимаю край столешницы до боли в пальцах. Не слышит, как учащается моё дыхание. Не чувствует, что моя