Развод. Я не прощаю измен - Натали Лин

не ошибка, — говорю я тихо, но твердо. Я больше не могу слушать эти попытки обелить его, выстроить хлипкий мостик обратно, в тот мир, которого больше нет. — Я видела их вместе. Я все проверила. Я не сомневаюсь. И это не племянница или неизвестная женщина. Это Ирина.

Аня смотрит на меня с таким отчаянием и обидой, словно это я совершила предательство.

— Я не хочу это слушать! Мам, не обижайся, но это бред. В смысле, папа и Ирина? Да этого просто не может быть, — выкрикивает она и, развернувшись, выбегает из кухни. Ее шаги гремят по коридору, затем хлопает дверь ее комнаты.

Максим еще секунду сидит, сжав кулаки, потом медленно поднимается. Он не смотрит на меня.

— Надо было... как-то иначе сказать, — бормочет он и уходит, скрываясь в своей комнате.

Я остаюсь одна. Тишина на кухне оглушительная. Мой взгляд падает на осколки разбитой тарелки. Иду за веником и совком, стараясь не наступать на больную ногу, но, несмотря на это, при каждом новом шаге осколок впивается глубже. Я заметаю осколки. Каждое шуршание веника по кафелю отдается в висках.

Иду к себе в комнату, присаживаюсь на край кровати. Осторожно провожу рукой по стопе. Чувствую торчащий кончик стекла. Такой маленький. А боль острая, пронзительная. И тут меня осеняет. Этот осколок... он как тот ребенок. Ребенок Ирины и Дениса. Такой маленький, невинный. А причинил столько боли, сам того не ведая. Разрушил мою семью. Разбил сердца моих детей.

Беру с туалетного столика пинцет. Сажусь поудобнее, подношу к ране. Пальцы дрожат. Больно. Не могу заставить себя сделать это.

Дверь в мою комнату тихо открывается. На пороге стоит Максим. Его лицо все еще мрачное, но в глазах я вижу не злость, а что-то другое. Озабоченность. Усталость.

Он молча подходит, садится рядом на корточки.

— Давай, помогу, — тихо говорит он, забирая у меня из рук пинцет.

Глава 12

Оля

Я сижу на краю кровати, а мой взрослый сын, мой мальчик, опустившись на колени передо мной, держит мою ногу в своих теплых, уже таких больших и сильных руках. В его пальцах пинцет. Я вижу макушку его головы, его ссутуленные плечи. Он смотрит на крошечный осколок, впившийся мне в пятку, с таким сосредоточенным, почти хирургическим вниманием, словно от этого зависит моя жизнь.

— Держись, мам, — шепчет он, и его голос непривычно тих. — Сейчас.

Острый, короткий укол боли. Я вздрагиваю, сжимаю край матраса. Максим аккуратно кладет пинцет с крошечным, окровавленным осколком фарфора на тумбочку. Потом берет ватный диск, смоченный в антисептике. Холодная влага касается раны, и я шиплю сквозь зубы.

— Почти все, — бормочет он, накладывая пластырь.

Его движения уверенные, точные. Я смотрю на его склоненную голову и чувствую, как по моей спине пробегает легкий холодок. Он уже не ребенок. Он взрослый человек, который сейчас заботится обо мне, а не наоборот.

Он заканчивает, убирает все, садится рядом со мной на кровать. Но на меня не смотрит. Его голова опущена, плечи напряжены.

— Спасибо, — шепчу я, затем медленно протягиваю руку и осторожно глажу его по спине, чувствуя под ладонью жесткие лопатки, напряжение в мышцах.

Мне больно за него. Невыносимо больно. Эта тишина, это его молчаливое горе хуже любых криков.

— Не за что. Самой было бы сложно достать его, — он на секунду погружается в раздумья. — Мам…, — его глухой, разбитый голос срывается. — То есть... это правда? Не ошибка? У него… у отца правда есть другая женщина?

Он поднимает на меня глаза. В них мольба. Последняя надежда, что это кошмарный сон, что я скажу “нет”, что все это можно изменить. И мне хочется кричать от этого, но я не могу ему лгать.

— Да, Максим, — говорю я тихо, но очень четко. — К сожалению, это правда. Если бы я хоть в чем-то сомневалась, я бы не сказала вам. Я сама бы искала выход, пыталась бы разобраться, сохранить семью. Но... факты — вещь неумолимая.

Он отводит взгляд, снова уставившись в пол. Его челюсть напрягается.

— Я просто... я не могу в это поверить. Он же…, — он замолкает, подбирая слова. — Он всегда был... нормальным, если так можно сказать. Не смотрел на других. Да, я даже в страшном сне не мог себе такого представить. Мы же все вместе... ходили на шашлыки, смотрели футбол, он помогал мне с физикой в школе. Как так? Как можно вот так... все испоганить? Просто взять и все перечеркнуть из-за какой-то мимо проходящей женщины.

В его голосе звучит не только боль, но и гнев. Первый, чистый, направленный не на меня, а на отца.

— Я не знаю, сынок, — честно отвечаю я. — Я сама задаю себе этот вопрос и не нахожу ответа. Иногда люди совершают поступки, которым нет ни оправдания, ни объяснения.

— Но это же подло, — вырывается у него. Он сжимает кулаки. — По-трусливому, подло. Завести бабу на стороне, врать нам в глаза, а когда все вскрылось, то просто взять и уйти. И... даже ребенка завести. С ней. Это же…, — он не находит слов, способных выразить весь его ужас и отвращение. — Это не просто измена, мам. Это не переспал по пьяни. Это даже не предательство. Это удар в спину. Четкий, отточенный годами удар в самое больное место.

Он вдруг поворачивается ко мне и обнимает. Крепко, по-взрослому, прижимая мою голову к своему плечу. В этом объятии нет детской слабости. В нем сила, поддержка и щемящая жалость.

— Мам, прости, — шепчет он мне в волосы. — Прости, что так вышло. Что он... что он так с тобой поступил.

У меня перехватывает дыхание. В горле встает ком. Мой сын просит у меня прощения. За отца. За ту боль, что тот мне причинил. Слезы наконец подступают к глазам, горячие и горькие, но я не даю им пролиться. Сейчас нельзя. Я должна быть сильной. Для него. Для Ани.

— Тебе не за что извиняться, — говорю я, и мой голос немного дрожит. — Ты здесь ни при чем. Никто из вас не виноват в том, что сотворил отец.

— Но, может, если бы мы были более послушными, не знаю... делали бы всегда то, что он говорит... Может, тогда он...

— Посмотри на меня,