Измена. Всё, что от нас осталось - Тина Джель

И всё внимание приковано к нему.

Про Марго, как будто, все забыли.

Я почти не понимаю, что он говорит. Думаю, о том, что я струсила и не смогла осуществить задуманное. Он победил. Опять. Свекровь ещё потом не раз припомнит мне моих подруг непутёвых. И будет отчитывать, при каждом удобном случае, напоминая мне о своём больном сердце.

Ещё хуже становится...

Очухиваюсь, когда все аплодировать начинают, и саксофон зазвучал. Поднимаю глаза, вижу, как дочь мне показывает жестом, что нужно встать.

Встаю, а до меня вдруг доходит, что Лёха играет мою любимую, когда-то, песню: «Беспечный шёпот» (Careless Whisper) Джорджа Майкла, и саксофон его не хуже Стива Грегори сейчас звучит.

Все затихли. У меня слёзы на глаза навернулись. Так растрогалась.

Великолепное исполнение. Интересно, кто выбирал композицию?

Музыка чуть затихает, позволяя Коху говорить:

— Самой лучшей женщине на свете, которая согласилась разделить со мной жизнь, двадцать лет назад. Моей жене, — вещает Кох.

Перед носом моим появляется коробочка, не опознать которую просто невозможно.

Как в тумане, протягиваю руку навстречу кольцу, на глазах у затаивших дыхание, гостей...и...

...И кольцо не налезает на мой палец...

Сжимаю в растерянности кулак.

Смысл песни сразу вспоминается: Джордж посвятил её последнему танцу со своей возлюбленной детства, которая разорвала с ним отношения, узнав, что он всё это время, встречался ещё и с другой.

— Это к разводу, — говорю негромко и совсем не то, что репетировала часами, готовясь к этому вечеру.

Но в зале такая тишина стоит, что слышат меня все абсолютно.

— Щас спою, — возвестила громко Марго, заглушая слова Коха...

* * *

Примечание!

«Палочка Коха» — бактерия Mycobacterium tuberculosis впервые была обнаружена немецким врачом и микробиологом Робертом Кохом. В его честь бактерию назвали «палочкой Коха».

Стив Грегори — английский джазовый саксофонист и композитор. Именно его саксофон звучит в песне Джорджа Майкла.

Глава 12

Нинель

— Лёх, сыграй-ка нам что-нибудь нашенское, надоела эта иностранщина, — громко просит Марго, не обращая внимания на пытающегося её перебить Коха.

Это представление становится невыносимым. Начинает кружиться голова. Сажусь на стул и с мольбой уже, смотрю на Марго, надеясь что она сжалится надо мной и прекратит это показательное выступление.

Но она вошла во вкус и останавливаться, похоже, совсем не планирует. Наоборот, веселье её только-только набирает обороты. Она с шумом поднимается со своего места и театрально выдохнув в сторону Коха, опрокидывает в себя рюмку с водкой. Вздрагивает. Со стуком ставит рюмаху на стол. И, демонстративно поправив декольте на своей, совсем не выдающейся груди, выходит из-за стола, громко объявив:

— Пойду-ка, тряхну стариной. Кто со мной?

И топнув каблучком, идёт на танцпол, поигрывая подолом юбки.

Осознание того, что я больше ничего не контролирую на этом празднике жизни — пугает. Становится неудобно перед дочерью, её будущим мужем, свахой и всеми собравшимися. Ругаю себя, за то, что решилась на всё это. И молюсь, чтобы только на дочери это всё не отразилось. На себя уже плевать.

— Марго, я с тобой, — неожиданно объявляет Алевтина. И все головы разом поворачиваются в её сторону. А я краем глаза, успеваю заметить, что сын её улыбается сидит, демонстрируя ей большой палец, в знак поддержки.

Она также лихо опрокидывает в себя рюмочку, поправляет декольте, пожмакав показательно грудь, совсем неплохую, надо отметить. И, залихватски так, взмахнув рукой, выходит из-за стола, навстречу Марго.

Лёха тут же поддерживает их цыганочкой, к нему радостно присоединяется Борька с гитарой...

Приехавший с ней мужчина, начинает им громко аплодировать...

Все переключаются моментально на выступающих...

Я выдыхаю с облегчением, получив, так необходимую мне, передышку. Но счастье моё длится недолго.

— Нинель, ювелир завтра же всё исправит. Это какое-то недоразумение, — наклоняется к моему уху Кох, обдавая меня ароматом незнакомого мне парфюма, от которого меня резко начинает тошнить.

Да так сильно, что это становится невыносимым и...опасным…

Прикрываю нос рукой. Отворачиваюсь от него.

Все последние дни, чувствовала себя почти идеально. Подташнивало немного по утрам, но всё было вполне терпимо и в пределах нормы. Один раз только чуть не вырвало, когда Кох пионы мне пахучие притащил. Пришлось в туалет с ними бежать, чтобы никто ничего не заподозрил, да подальше от носа своего их пристроить.

В остальном же, всё прекрасно было. Даже врач, сначала намеревавшаяся положить меня на сохранение, изучив внимательно результаты анализов и узи, благосклонно отпустила меня домой. Строго наказав: соблюдать режим и ни в коем случае не волноваться, если уж ребёнка решила сохранить. Всё-таки не восемнадцать уже. Ударные дозы магния и капельницы, помогали мне чувствовать себя почти в домике, до сегодняшнего вечера.

Пытаюсь встать, прикрывая нос салфеткой.

Кох кладёт руку мне на плечо, силой усаживая меня на место и опять наклоняется к моему уху, продолжая мне что-то нашёптывать.

Мне так плохо, что я готова уже ему признаться в том, что у меня отекли руки и даже обручальное кольцо мне стало в эти дни туговато, поэтому я его сняла.

Но от подступающей к горлу тошноты, не могу вымолвить ни слова. Пытаюсь скинуть его руку со своего плеча, но он сжимает пальцы сильнее, делая мне больно, не позволяя сдвинуться с места.

— Кох, да заткнись ты уже, — грубо вмешивается Рита, заметив моё состояние.

И он, наконец, затыкается. Концентрация, вызывающего тошноту, парфюма и его давление, чуть ослабевают.

— Пойдём выйдем, — шепчет она мне и встаёт

А я залипла, вдруг, на Айрате. На взгляде его залипла. Как же он на неё смотрит! — взглядом полным восхищения и обожания. Не дотрагивается до неё. Ни пальцем, ни даже дыханием. Просто смотрит...

Смотрел ли на меня так Кох когда-либо?

Не помню.

А мы ведь с ним познакомились примерно в то же время, что и они.

Да, у нас складывалось всё совсем по-другому.

Но смотрел ли он на меня глазами полными любви и восхищения, как Айрат сейчас смотрит на Риту?

Я не помню...

И так пусто от этого становится.

Поднимаюсь с места, опираясь на её руку, и на ватных ногах, иду в туалет.

Нафиг я эти каблуки на себя напялила!?

— Слушай, мне бы воды, — говорю Рите, присаживаясь на креслице и скидывая с ног ненавистные туфли.

— Сейчас сгоняю, — отзывается она.

— Не уходи, а? — прошу её.

Мне так страшно оставаться одной. Так страшно, что знобить начинает и низ живота, впридачу, начинает неприятно потягивать.

— Ты чего Нин? — наклоняется она ко мне. — Ты такая бледная, —