Верну тебя, бывшая жена - Лена Голд

наружу с рыданием, которое сотрясает все тело, заставляет меня согнуться над рулем, давясь собственными рывками. Я плачу навзрыд, бессвязно, беззвучно крича в сжатые кулаки. Плачу от боли, унижения и страха. От осознания того, что человек, которому я доверяла свою жизнь, поднял на меня руку. Что стена, которую я считала неприступной, рухнула от одного удара.

Однако сквозь эти слезы пробивается и ярость. Я должна злиться, проклинать того человека, кто построил тот спектакль. Кто нас подставил. Но я даже думать о нем не могу, потому что вся моя злость и ненависть направлена на мужа. За его слепоту. За его готовность поверить худшему. За то, что он не защитил, а сам стал угрозой. За то, что он сломал последнее, что еще держалось — неприкосновенность. Теперь между нами лежит не просто недоверие, а насилие. И это красная линия, перейдя которую, назад уже не вернешься.

Я вытираю лицо рукавом, оставляя на ткани мокрые пятна. Дыхание выравнивается. Оно прерывистое, но уже более глубокое. В голове, сквозь боль и пелену слез, выстраивается железная цепочка фактов.

Наш брак обречен. Это уже не драма, не ссора, которую можно загладить. Это катастрофа. Доверие мертво. Уважение растоптано. Безопасность уничтожена. Всё, что осталось, — это юридические формальности и война за Арину. Война, в которой я больше не могу позволить себе быть слабой, плачущей женой. Война, в которой этот удар по лицу — тактическое преимущество. Доказательство его неадекватности и агрессии. Оружие, которое я, как бы ужасно это ни звучало, должна буду использовать.

Развод неизбежен.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Глаза покраснели, щека заметно опухла и краснеет. Завтра будет синяк.

Хорошо. Пусть будет. Пусть все видят. Все, кроме моих родителей, иначе отец с братом прикончат Арслана.

На часах пять утра. Скоро будет светлеть. Мне не хочется никого видеть. Единственное, на что тянет, это скорее забрать самое нужно из дома и, конечно, дочку. А потом подать на развод. Назад дороги нет.

Знаю, что напугаю няню, но другого выхода у меня нет — звоню ей. Благо она берет трубку сразу после второго гудка.

— Алло… — голос сонный.

— Эсмира, здравствуй. Ариша спит?

— Да. Она плакала ночью, вас хотела увидеть. Кажется, плохой сон увидела. Еле успокоила. С вами все в порядке?

— Свекровь тоже дома была? — игнорирую ее вопрос.

Девушка выдыхает.

— Не хотелось бы говорить, лезть в вашу личную жизнь, но она оскорбляла не только вас, но и ребенка. Как бы я не закрывала уши Арише…

— Поняла… — перебиваю. — Собери, пожалуйста, вещи Арины. Пожалуйста.

— Ох, — очередной выдох. — Вы… переезжаете?

— Да. Ты же поедешь со мной? Мне ещё больше нужна твоя поддержка. Зарплату подниму.

— Конечно, пойду. Не нужно ничего поднимать. Ваши вещи тоже собрать? Когда вы приедете? — говорит шепотом.

Смотрю на наручные часы, а потом перед собой. Рядом проезжает машины. Лицо горит, а сердце… Оно такое пустое.

— Буду через полтора часа. Ты займись вещами, ладно? Главное, чтобы свекровь не проснулась.

— Оно поздно ложилась. Вряд ли так рано проснется…

— Чем занималась?

— По телефону разговаривала, говорила, какая вы плохая. Моя свекровь такой же была. Поэтому… Я вас прекрасно понимаю. Приезжайте. А я соберу вещи.

Путь домой кажется бесконечным. Каждый поворот, каждый светофор как заминка, во время которой адреналин спадает, и я начинаю чувствовать, как болит все тело. Но мысль об Арине, спящей в том доме, где ее оскорбляют, заставляет давить на газ сильнее. Это уже не побег, а то, что больше похоже на эвакуацию.

Я подъезжаю к дому, когда небо на востоке только начинает светлеть, окрашиваясь грязно-сизым цветом. Дом стоит темной, немой громадой. В гостиной нет света. Значит, Арслан не вернулся сюда после квартиры.

Хорошо. Очень хорошо.

Эсмира открывает мне дверь почти сразу, будто стояла в прихожей. Ее обычно спокойные глаза расширяются, когда она видит мое лицо. Ее взгляд скользит по распухшей щеке и покрасневшим глазам. На нем мелькает не просто жалость, а нечто более глубокое — понимание и собственная, личная боль. Но она не произносит ни слова. Девушка просто кивает, делая шаг назад, чтобы впустить меня.

— Спасибо, — говорю я тихо. Знала бы она, как я ей благодарна. Она сделала то, что в ее обязанности явно не входило.

В прихожей аккуратно стоят две сумки с вещами Арины и моя дорожная сумка, уже частично собранная. Эсмира, видимо, сориентировалась сама — положила базовые вещи. Их я сразу отношу в машину и возвращаюсь в дом. А наверху в коридоре вижу еще две коробки.

— Документы, украшения, что казалось ценным, — так же тихо поясняет Эсмира. — Остальное… Я не знала, что брать. Вы сами посмотрите… Может, я что-то упустила

— Ты сделала все прекрасно.

Беру сейф-папку, где лежат наши паспорта, свидетельства о браке и рождении Арины, на квартиру и машины. Ищу вторую шкатулку, где храню несколько действительно дорогих и, что важнее, лично значимых украшений — подарок матери, первые серьги собственного дизайна. Альбом с семейными фотографиями. Старый блокнот с эскизами, с которого начинался «Лепесток». Плюшевого мишку, с которым дочь не расстается. Вещи, которые не имеют цены для никого, кроме нас двоих.

Все это умещается в одну коробку. Эсмира помогает мне спустить вещи вниз. Я сейчас больше похожа на вора.

— Разбуди, пожалуйста, Аришу, — говорю я, закончив. Собственный голос кажется слишком чужим. — Переодень ее. Я приму душ, переоденусь, и уедем.

Эсмира кивает и идет в детскую.

В ванной включаю воду погорячее. Стою под душем. Струи смывают с кожи следы той квартиры и пыли. Однако не смывает тяжесть в щеке и холодный ком в груди. Я быстро моюсь, вытираюсь. В зеркало смотрю лишь мельком — достаточно, чтобы оценить масштаб катастрофы на лице. Тональный крем ложится неровно, подчеркивая отек и меняющий цвет синяк. Не хочется прятать следы удара мужа, но и Ариша не должна это увидеть, иначе испугается.

Собираю мокрые волосы в тугой, небрежный пучок.

Когда выхожу в коридор в свежих джинсах и свитере, из детской доносится сонное хныканье, а потом радостный, пронзительный крик: «Мама!».

Арина выбегает, еще не до конца проснувшаяся, в растянутой пижамке, и бросается мне в ноги, обвивая их ручками. Этот момент единственный за последние сутки, когда что-то внутри оттаивает и трескается. Я приседаю, обнимаю ее, вдыхая запах детского шампуня. Она мое единственное, нерушимое «зачем». Ради этого теплого комочка можно вынести все.

— Мы поедем в гости, солнышко, — шепчу я ей на ушко. — С Эсмой. Будет интересно.

Она кивает, доверчиво прижимаясь ко мне. Эсмира,