Верну тебя, бывшая жена - Лена Голд

— Мы тебе не врем! — мой голос звучит не как крик, а как ледяная сталь, заточенная годами молчания. — Да почему ты не можешь поверь хоть на секунду? Хоть раз в жизни я тебе лгала? Хоть в одном серьезном деле? Говори! Когда? Когда я обманывала тебя? Предавала твое доверие? Когда я, в конце концов, давала тебе хоть малейший повод думать, что способна на эту… на эту грязную клоунаду?!

Мои слова висят в воздухе. Это не эмоциональная мольба. Это требование отчета. Фактов. Он, бизнесмен, должен их понимать. Джан, уже натянувший штаны, не глядя на нас, ползет к тумбе у кровати, шаря рукой по полу. Его движения выдают отчаянную сосредоточенность. Он находит телефон, придавитый ножкой тумбочки. Берет его, и его лицо, освещенное синим светом экрана, сначала выражает надежду, потом — крайнюю степень сосредоточенности, а затем — полное, беспросветное недоумение. Брови сходятся, губы сжимаются в тонкую нитку.

Мое сердце, которое только что бешено колотилось от гнева, вдруг замирает и падает куда-то в ледяную пустоту. Тревога сжимает горло тисками. Сообщения нет. Конечно, его нет. Мы имеем дело не с бытовой ревностью, а с операцией. Операцией, где учтены мельчайшие детали: усыпить, раздеть, уложить, удалить цифровые следы. Это уровень, недоступный ни истеричной свекрови, ни озлобленной жене. Это уровень профессионала. Или того, кто имеет доступ к нашим жизням и ресурсам, чтобы такого профессионала нанять.

— Черт… — шепчу я сама себе, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Что, черт побери, происходит?

Мои умозаключения, построенные на логике, рушатся одно за другим. Я не могу сложить пазл, потому что кто-то намеренно испортил половину деталей. Остается только животный, первобытный ужас перед непознаваемым.

— Джан, — мое обращение к нему звучит как хриплый стон, последняя соломинка.

Он поднимает на меня глаза. В них не просто разочарование, а тот же самый леденящий ужас, что и у меня. Осознание, что мы попали в механизм, который работает без сбоев и не оставляет следов.

— Нет, — говорит он тихо. Это приговор. — Сообщения нет.

Я измученно выдыхаю.

Происходит то, чего я не ожидала даже в самом страшном сне. Арслан, который секунду назад был воплощением холодной ярости, запрокидывает голову. Из его горла вырывается звук. Не смех, а нечто хриплое, лишенное всякой человеческой теплоты. Это хохот абсолютной, окончательной потери веры. Он смотрит на меня, потом бросает взгляд на Джана, и этот хохот становится только громче, отчаяннее. В этом смехе — не торжество. В нем — горькое, ядовитое торжество абсурда. Он видит, как два человека, застигнутых им в постели, лихорадочно ищут несуществующие доказательства своей невиновности, и это зрелище для него — апофеоз их лжи. В его системе координат это последний, идеально разыгранный акт фарса.

В этот момент, глядя на его искаженное смехом лицо, слушая этот чужой, болезненный звук, я понимаю самую страшную вещь.

Мы с Джаном проиграли.

Не потому, что мы виноваты. А потому, что против нас сыграли в игру, правил которой мы не знаем. На поле, которое мы не видим. Нашим оружием была правда и логика. Но против нас использовали не ложь, а совершенную, безупречную симуляцию реальности, где все улики указывают на нас. И теперь единственный человек, который мог бы стать нашим союзником, наш общий якорь в лице Арслана, смеется над нами, потому что его реальность — это реальность улик, а не людей.

Мое дыхание сбивается. Тревога превращается в паническое, бешено колотящееся сердце. Напряжение в мышцах достигает пика, но выхода нет. Мы в ловушке не только этой квартиры. Мы в ловушке чужого, безупречного сценария. И я не знаю, что делать дальше. Логика молчит. Остается только инстинкт. А инстинкт кричит об одном: Беги. Сейчас же. Пока этот смех не перерос во что-то более страшное.

Хохот Арслана всё не кончается. Он заходится им, как кашлем, но звук от этого становится только более невыносимым. Он не видит, не слышит, не воспринимает ничего, кроме своей собственной боли и ярости, вывернутых наружу этим диким смехом. И с каждым его звуком внутри меня умирает что-то последнее — крошечная, глупая надежда на то, что он одумается.

Я все так же смотрю на его лицо, искаженное гримасой, и в этот момент леденящая ясность обрушивается на меня, смывая панику. Бежать? Куда? От кого? От мужа, который за секунды превратился в незнакомца? От этой ловушки, оставленной на нас кем-то другим? Побег ничего не решит. Он лишь закрепит в его голове картину моей виновности. «Убежала, значит, признаёт». Побег — это капитуляция. И он оставит между нами пропасть, через которую потом, когда придёт время говорить об Арине, уже не будет моста.

Мой взгляд медленно переходит с Арслана на Джана. Он стоит, прижимая телефон к груди, бледный, с разбитой губой, с глазами полными того же осознания тупика. Он тоже пешка. Он тоже жертва. Но в этой комнате сейчас три жертвы, и две из них — на одной стороне баррикады, которую возвела третья.

Нам нужно поговорить. Только нам двоим. Без этого свидетеля, чье присутствие лишь подливает масла в огонь ярости Арслана, напоминая ему о картине, которую он застал. Разговор будет адом. Но он неизбежен. Потому что где-то там, в нашем общем доме или с няней, спит наша дочь. И её будущее — это не абстрактное «потом». Это то, что мы должны решить сейчас, в этом аду. Ради неё я должна найти в себе силы стоять здесь и говорить. Даже если меня не услышат.

Я выдыхаю. Длинно, медленно, пытаясь выдохнуть вместе с воздухом остатки паники. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, но без дрожи. Это голос не жены, не любовницы, не обвиняемой. Это голос матери, которая требует разобраться:

— Уйди, пожалуйста, Джан, — говорю я, не отрывая взгляда от Арслана. — Мне нужно поговорить с… мужем. Наедине.

В комнате наступает тишина. Хохот Арслана обрывается как по щелчку пальцев. Его глаза, налитые кровью, сужаются. Он смотрит на меня, пытаясь понять, в чём новый подвох.

Джан выгибает бровь. В его взгляде — непонимание и что-то ещё… предостережение? Он медленно переводит взгляд на Арслана, оценивая его состояние.

— Он сейчас не в состоянии нормально разговаривать, Регина, — его голос звучит устало, но с непривычной твёрдостью.

Эти слова, как спичка, брошенная в бензин. Арслан взрывается заново, но теперь уже без смеха.

— Что ты, сука, несешь? — он делает шаг в сторону Джана, и его фигура снова становится угрожающей. — Решаешь за меня теперь? Решаешь, в