Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

Он откинулся на лавке, посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Мне было все равно, что он увидел. Я снова опустила перо в чернила и вывела имя тридцать восьмого солдата ровным, спокойным почерком.

Я дописала тридцать восьмое имя и отложила перо. Чернила еще блестели, когда в коридоре послышались шаги Ирмы: не ее обычная поступь, а быстрая, как у человека, который бежит, не показывая вида.

— Марьяна, — сказала она в дверях, не входя, — старшина Торбин у ворот. Просит пустить, говорит, у него соль.

Я поднялась. Соль была нашим вторым хлебом после крупы, и если Торбин привез ее добровольно, значит, либо слух о моей передаче ключа дошел до деревень, либо староста почуял, что без него нас не прокормят.

— Пусти во двор, — ответила я. — У амбара, не в зал. И дай ему квасу, пусть отойдет с дороги.

Ирма кивнула и ушла, а я натянула чистый передник поверх рабочего, привычным движением закрепила волосы под платок и вышла. У амбара уже стоял Торбин, маленький, жилистый, в мокрой от пота рубахе. Он держал за спиной холщовый мешок, перевязанный тонкой бечевой.

— Хозяйка, — сказал он вместо приветствия. — Соль. С Каменки привез, как и договаривались.

Я не договаривалась с ним о соли. Мы договаривались о крупе и соломе, о трех возах, которые он не довез в прошлый месяц. Но спорить с Торбиным при его людях было нельзя: он считал себя моим должником, а должник, которого стыдят, либо откупается, либо уходит навсегда.

— Сколько? — спросила я, принимая мешок.

— Два пуда, — ответил он. — Лучшая, серая, как просили. И сверху, хозяйка, — он понизил голос, — там, под мешковиной, письмо. Не мое. Мне передали в Каменке, от человека, которого я не знаю. Сказали, что тебе.

Я поставила мешок на лавку, развязала бечеву. Соль была крупная, пахла морем и чем-то железистым, как и должна пахнуть хорошая соль. Под мешковиной, сложенный вчетверо, лежал лист, запечатанный сургучом без оттиска. Я подняла его, повертела в пальцах. Печать была гладкая, без знака, но бумага — дорогая, с водяным знаком палаты.

— Торбин, — сказала я, — ты считал это письмо?

— Нет, хозяйка. Я неграмотный, ты же знаешь.

— Знаю, — ответила я. — Иди к колодцу, умойся. Ирма нальет тебе квасу. Спасибо за соль.

Он поклонился, как кланялся мне три года, и ушел. Я осталась одна у амбара, с письмом в руках. Сургуч не поддавался ногтю, я достала из кармана свой ножик и аккуратно срезала край. Внутри лежал один лист, исписанный мелким, убористым почерком, без подписи и без обращения.

Я прочитала дважды.

Писавший сообщал, что за два месяца до моей свадьбы муж продал часть северной стены вместе с рвом соседу, лорду Бранну, за сумму, которой хватило на год жизни в столице. Сделка была оформлена через палату Вельска, печать стояла на брачном контракте, и поэтому в законе продажа прошла как «приданое жены». Я, выходит, была не только хранительницей замка, но и его продавщицей, не зная об этом.

Я сложила письмо обратно, спрятала под передник. Руки у меня похолодели, но не от страха. От ясности. Я знала, что это значит. Если письмо дойдет до палаты, а дойдет оно туда обязательно, потому что писавший этого хотел, муж сядет в долговую яму, а я смогу потребовать разрыва и возврата земли. Но если письмо всплывет не через меня, а через кого-то другого, первая подозреваемая в подлоге буду я.

Из-за угла амбара вышел Радан. Он переоделся в сухое, но волосы были влажные, как будто только из бани. Левая рука висела свободно, правая была замотана чистой тряпицей, и я поймала себя на том, что смотрю на эту руку дольше, чем следовало.

— Соль, — сказал он, кивнув на мешок.

— Соль, — ответила я. — И письмо.

Я вытащила лист из-под передника и протянула ему. Радан взял, прочитал, и его лицо стало тем каменным, которое я уже научилась читать: не злость, а работа мысли. Он перечитал, сложил и отдал обратно.

— Кто, по-твоему? — спросил он тихо.

— Не знаю. Доброжелатель, у которого свои счеты с Велетами. Или враг, который тянет меня в яму вместе с ним.

— Положи в книгу, — сказал он. — В переплет. Там, где метка.

Я кивнула. Мы пошли в хозяйственную комнату молча. У двери я остановилась, потому что из-за стола раздался голос: кашевар, которого я посылала за ключницей, сидел на моем месте и смотрел на реестр, который я не успела закончить.

— Хозяйка, — сказал он, поднимаясь, — там, на двадцать пятом имени, не сходится. Лука Швец умер под Серым Бродом, а меч его у кого-то числится.

Я подошла, посмотрела. Двадцать пятая строка, меч с перевязью, рукоять медная, ножны кожаные. У Луки Швеца меч был другой, я сама выдавала ему в последний день перед вылазкой. Я перевернула страницу, нашла запись о выдаче, сверила. Кто-то подменил меч в книге.

Я медленно выпрямилась. В комнате стало тихо, и в этой тишине я услышала, как Радан за моей спиной медленно втянул воздух, как человек, который сдерживает не то слово, не то руку.

— Кашевар, — сказала я, — сядь. Запиши: двадцать пятая строка, подмена меча, выдать справку ключнице. Ты, — обернулась я к Радану, — иди к амбару и посмотри, нет ли там лишних людей. Иди, Радан. Я справлюсь.

Он посмотрел на меня так, будто хотел остаться, но сделал, как я сказала. Шаги его ушли по коридору, и я осталась одна с кашеваром и чужой подменой в книге. Я взяла перо, обмакнула в чернила и вывела на полях, ровным, спокойным почерком: «Подмена установлена, ищу исполнителя». Двадцать пятая строка теперь была не просто именем, а доказательством. Чьим — пока не знала. Но уже знала, что в этой книге на каждой странице теперь будет стоять моя подпись, и подпись эта будет сильнее любого чужого слова.

Я замерла над книгой, и чернила на кончике пера качнулись, оставив на полях кляксу размером с горошину. Кашевар сидел напротив, не дыша, и смотрел на мою руку так, будто ждал приговора. За стеной, в коридоре, раздались тяжелые шаги — Радан не ушел к амбару, он стоял за дверью.