Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

— Кашевар, — сказала я, не поднимая глаз, — кто входил в эту комнату с утра, кроме тебя и ключницы?

— Никто, хозяйка. Ключница при мне открыла сундук за тряпьем, и я сам его запер. Окно на задвижке.

— А ночью?

Он замялся. Я подняла голову.

— Ночью, хозяйка, поверенный мужа просил ключ от хозяйственных покоев. Ты велела отдать ключ от верхних комнат, но не этот.

— Кто впустил его в коридор?

— Я. Он сказал, что ищет печать брачного договора, думал, она в сундуке. Я его не пустил к сундуку, но он стоял у двери минуту, может две. Я за ним следил.

Минута, может две. Этого хватило бы, чтобы сменить страницу. Я положила перо, закрыла книгу и прижала ладонь к переплету. Под кожей у меня зачесалось, как перед грозой. Мне нужно было говорить с Раданом, но не при кашеваре. Не потому что кашевар был ненадежен, а потому что то, что я собиралась спросить, касалось не книги.

— Ступай, — сказала я кашевару. — Ключнице скажи, что я жду ее через час с новой описью белья. Никому ни слова о подмене, даже ей. Особенно ей.

Он кивнул и вышел. Я подождала, пока за ним закроется дверь, и только тогда сказала негромко:

— Войди.

Радан вошел бесшумно, как входит человек, который умеет занимать чужие комнаты, не оставляя следа. Он остановился у стола, посмотрел на закрытую книгу, потом на меня. Правая рука висела вдоль тела, замотанная тряпицей, на которой уже проступило бурое пятно.

— Ты слышал, — сказала я.

— Слышал.

— Сядь.

Он сел на лавку кашевара, не на мою. Я заметила это и почему-то запомнила. В комнате пахло сушеной мятой и тем кислым железом, которое идет от старых чернил. Я подвинула к нему чернильницу, чистый лист, обмакнула перо и положила ему перед ладонью, до которой он мог дотянуться здоровой рукой.

— Пиши, — сказала я. — Показания. Что видел у амбара.

— Ничего не видел, я не вышел.

— Тогда пиши, что не видел. Мне нужна твоя подпись под этой строкой, Радан. Не как генерала. Как человека, который был за дверью и слышал.

Он посмотрел на перо, потом на меня. Глаза у него были серые, в красных прожилках от усталости, и я впервые подумала, что он тоже не спал. Он взял перо левой рукой, и я увидела, как у него дрогнули пальцы.

— Я не умею, — сказал он тихо.

— Умеешь. Ты подписывал приказы.

— Приказы другой рукой.

— Тогда пиши как можешь.

Он наклонился к листу, вывел коряво: «Присутствовал за дверью хозяйственной комнаты с утра до полудня. Внутрь не входил. Кр». Он остановился, посмотрел на последнюю букву, стер и начал заново. Теперь вышло: «Крей». Потом положил перо и подвинул лист ко мне.

Я взяла лист, прочитала. Почерк был детский, но разборчивый. Подпись стояла там, где я хотела. Я подняла глаза. Он сидел напротив, опустошенный этой простой записью больше, чем был опустошен вчера на стене, и я поняла, что стоит мне сейчас протянуть руку и положить ладонь поверх его ладони, он не отнимет.

Я не протянула.

Вместо этого я сказала:

— Спасибо. Иди к Зоське, пусть она перевяжет тебе руку по-человечески. Потом вернешься и постоишь у двери до ночи.

Он встал. На пороге остановился, не оборачиваясь.

— Марьяна, — сказал он.

— Что.

— Я не буду больше молчать о том, что знаю про мужа. Ты реши сама, что с этим делать, но я больше не буду.

Он ушел. Я осталась одна, с подписью на столе, и у меня в руках впервые за три дня было то, что нельзя отнять именем мужа. Чужая рука, положившая свою честь рядом с моей.

Я стояла над книгой и слушала, как в коридоре стихают шаги Радана. На столе лежала его подпись — кривая, детская, но моя. Капля крови из амулета, которую он по привычке снял с запястья и положил рядом с чернильницей, медленно темнела на листе. Он не сказал мне об этом. Я заметила сама.

Подняла амулет. Камень был холоднее, чем вчера, и я впервые подумала: это потому, что он ушел от меня, или потому, что внутри стало меньше того, что грело. Прижала к запястью. Под кожей знакомо зачесалось, но видения не было — только сухая пульсация, как у человека, который очень устал. Я положила амулет в карман передника и вернулась к книге.

Мне нужно было решить, что делать с подменой меча. Доказательство есть, исполнителя нет. Поверенный мужа стоял у двери минуту, может две — этого хватило бы, чтобы вынуть лист и вложить другой, но у меня в руках не было ни его руки на бумаге, ни следа, который суд примет. Только косвенное: чужая запись в моей книге, в моем замке, в первый же день после передачи ключа. Этого мало для палаты. Этого хватит, чтобы муж сказал: «Ошибка писаря, моя жена привыкла видеть заговор в каждой тени».

Я вырвала лист с подписью Радана, сложила вчетверо и спрятала в переплет хозяйственной книги, под заднюю крышку, туда же, где уже лежала копия закладной на луг. Три документа в одном переплете — мой маленький архив, о котором муж не узнает, пока не захочет сжечь мою работу.

В коридоре послышались шаги — легкие, неровные. Я узнала походку Ленки-подкидыша еще до того, как она открыла дмень. Девочка вошла боком, прижимая к груди куклу из тряпки, и посмотрела на меня снизу вверх так, как умеют смотреть только дети, которые рано научились не плакать.

— Хозяйка, — сказала она, — там, у кухни, казначей мужа. Стоит у ларя с крупой, пересчитывает мешки. Говорит, что проверяет довольствие гарнизона по приказу барона.

Я почувствовала, как у меня свело скулы. Казначей мужа у моего ларя, в моей кухне, считает мой хлеб через сутки после того, как муж отказался письменно подтвердить, что этот хлеб будет у гарнизона. Это была не проверка. Это был обыск без моего разрешения.

— Ленка, — сказала я, поднимаясь, — иди к Зоське. Скажи, что я прошу ее прийти в кухню через десять минут, ей будет работа. И ничего не бойся.

Она кивнула и убежала, шлепая босыми пятками по каменному полу. Я взяла со