Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

стола свою печать — ту, что еще оставалась при мне, малую хозяйственную, не брачную — и пошла в кухню. По дороге достала амулет, сжала в кулаке. Камень не гудел. Значит, рядом не было мужа, и я могла говорить спокойно.

Кухня пахла квашеной капустой, дымом и тем особенным утренним холодом, который идет от печи, когда ее только растопили. Казначей — пожилой мужчина в темном кафтане, с пером за ухом и связкой ключей на поясе — стоял у ларя и действительно пересчитывал мешки. Рядом, привалившись к стене, стоял один из стражников мужа — Вилей, если я не путала лица.

— Доброго утра, — сказала я от порога, и оба обернулись. — Казначей, кто дал вам право стоять у моего ларя?

Он выпрямился. Глаза у него были маленькие, внимательные, привыкшие к чужим цифрам.

— Барон Лорен, хозяйка. Приказ о проверке довольствия гарнизона в связи с передачей ключей.

— Приказ есть письменно?

— Устно, с подписью барона.

— Устный приказ моего мужа не дает вам права вскрывать мой ларь. Я — временная хранительница этого замка и его довольствия до публичного восстановления брака в палате. Ключ от нижней казны у барона, ключ от кухни и амбара у меня. Если хотите проверить — пригласите нотария, составьте опись при свидетелях, и я открою ларь сама. А сейчас, — я сделала шаг вперед и встала между ним и полками, — вы уйдете из моей кухни. Иначе я позову гарнизон и попрошу их решить, имеют ли право чужие люди пересчитывать их хлеб.

Казначей посмотрел на Вилея. Вилей посмотрел на казначея. В кухне стало очень тихо, и в этой тишине я услышала, как за спиной у меня открылась дверь. Целительница Зоська вошла шаркающей походкой, с корзиной трав в руке, и встала у печи, как человек, который пришел по делу и никуда не торопится. Ее присутствие меняло расклад: теперь в кухне были я, травница, доверенное лицо мужа, и двое чужаков, один из которых — стражник. Любой протокол, составленный здесь, будет иметь вес.

Казначей понял это быстрее, чем я ожидала. Он поклонился — коротко, сухо — и пошел к двери. Вилей задержался на полшага, но пошел за ним. Я дождалась, пока за ними закроется дверь, и только тогда выдохнула.

— Зоська, — сказала я, — мне нужно, чтобы ты засвидетельствовала одну вещь.

Она поставила корзину на лавку и посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят наставницы, когда ученица впервые делает то, чему ее учили.

— Говори, — сказала она.

— В ларях не хватает двух мешков крупы и одного окорока солонины. Под окороком я нашла обрывок чужой метки оружейника. Я хочу, чтобы ты пошла со мной к ларям, увидела это своими глазами, и я записала твои слова в книгу. Не как лекарь, как свидетельница. Потому что когда муж захочет сказать, что я сама подложила метку, мне нужно будет имя человека, которому палата поверит больше, чем ему.

Зоська молча кивнула. Я пошла к ларям, достала из-под окорока обрывок метки — маленький кусок кожи с выжженным знаком, который я узнала: герб оружейника Серого Брода, того самого, что поставлял мечи осаждавшим. Положила на стол. Зоська наклонилась, посмотрела, понюхала — привычка травницы — и выпрямилась.

— Видела, — сказала она. — Записывай.

Я нашла его не у ворот, как думала, а у задней калитки, через которую возили зерно. Он стоял, перехватив за уздцы чужую лошадь — худую, гнедую, с обтертым хребтом. Рядом топтался Гонец Дарен, красный от быстрой езды, в мокром до подмышек.

— Гонец к гарнизону, — бросил Дарен, не дожидаясь моего шага. — От Вилея. Говорит, что казначей барона скупил у наших подрядчиков два мешка соли и обещает еще столько же овса, но требует расписку от ключницы. Ключница — это Ирма Тихо, и Вилей ждет ее на кухне через полчаса.

Я почувствовала, как у меня свело пальцы на рукояти хозяйственной книги. Расписка от ключницы от имени мужа, без меня, без палаты, без нотария. Если Ирма подпишет — долг ляжет на замок, а не на барона, и я буду отвечать за чужие деньги своим хлебом.

— Не подписывать, — сказала я коротко. — Дарен, беги к Ирме, скажи: я запрещаю любые расписки от моего имени и от имени замка без моей руки и печати ключницы с моей подписью рядом. Если казначей давит — пусть ждет меня.

Дарен сорвался с места, и его шаги затихли за углом кухни. Я осталась с Раданом у чужой лошади. Он молча развязывал узел на поводе, и его правая рука — та, что еще вчера горела у Зоськи — была бледнее обычного, с синевой под ногтями. Я поймала себя на том, что смотрю на его пальцы дольше, чем следовало.

— Лошадь от кого? — спросила я, чтобы не молчать.

— От старшины Торбина. Пригнал сказать, что мука из деревни не поедет, пока барон не подтвердит цену письменно. У него долг за прошлую зиму — восемь мешков, и он боится, что новая власть съест его запасы прежде, чем он дойдет до амбара.

Я кивнула. Торбин не дурак. Он три года возил мне припасы, когда мужа не было, а теперь боится, что возврат мужа обнулит все договоры, которые я подписывала его рукой. И правильно боится.

— Передай ему, — сказала я, — что я сама приеду к нему после обеда, привезу черновик нового договора, и пусть он его прочтет при свидетелях. Если барон захочет переписать — пусть подает в палату.

Радан поднял голову. В утреннем свете его лицо было таким же серым, как мокрый камень стены.

— Поедешь со мной? — спросил он.

Это прозвучало не как приказ и не как просьба. Это прозвучало как вопрос человека, который впервые за долгое время не знает, имеет ли право звать. Я отвела глаза, потому что мой ответ был слишком очевиден — мне не хотелось ехать одной, мне было страшно ехать одной, и я ненавидела себя за этот страх сильнее, чем за вчерашнюю жалость к его руке.

— Поеду, — сказала я. — Через час, у хозяйственного двора. Сначала мне нужно вернуть ключ от кухни Ирме, чтобы она закрыла амбар, пока меня нет. И закончить запись в книге.

Он кивнул, и мы пошли назад по двору — он чуть впереди, я чуть позади, и между нами