Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я закрыла тетрадь, положила под гнет рядом со своим листом. Получилось две записи в чужом доме. Одна моя. Одна чужая. И обе пахли одним и тем же пустырником.

Глава 4 Общий обед

На стол лег чистый холст, и я поставила на него свой саквояж так, чтобы клепки смотрели в зал. Это была не мелочь. В этом доме каждый предмет на виду означал право войти или право уйти. Мне нужно было второе.

Дора принесла миску с теплой водой и чистую тряпицу, поставила рядом, не глядя на меня. Щеки у нее горели, и она нервно одергивала фартук. Третий человек за утро вошел в кухню и сел на лавку у стены, не здороваясь. Плечистая самка с круглым лицом, в платке, повязанном низко, как у своих. От нее пахло кругом: медом, лавандой, чужим потом. Она села так, чтобы видеть мои руки и стол. Сесть так в чужой кухне имела право только проверяющая.

— Кто ранен? — спросила я, не оборачиваясь.

— Лучик, — сказала Дора. — Утром упал с крыльца. Царапина на локте.

Я знала, что самка за моей спиной уже смотрит на мои руки. Я разложила полотно, налила в миску настой, отжала тряпицу. Движения мои были неторопливы, и от того, что я не торопилась, чужая за моей спиной напряглась еще сильнее. Ей хотелось, чтобы я суетилась. Ей хотелось повода.

Лучик вошел сам, маленький, сонный, держа левую руку у груди. Я присела перед ним на корточки, показала ладони. Правая была чистая, левая в засохшей крови. Я размочила повязку, сняла. Под ней открылась длинная ссадина от локтя до предплечья, глубокая, уже опухшая. Края побелели, и запах от раны шел кислый, нехороший.

— Кромка доски, — сказал Лучик. — Я прыгнул.

— Крыльцо было мокрое, — подтвердила Дора. — Рукав зацепился.

Я посмотрела на ссадину. Это был не заусенец. Это была рваная рана, и кто-то очень неумело пытался ее перевязать. Тряпица была с чужого плеча, пахла чужими духами. Я размочила, отжала. Самка за моей спиной кашлянула.

— Позвольте, — сказала она. — Я из круга. Я могу.

Я не повернула головы. Ее запах стоял у меня на плечах, и я знала, что кругу нужно не вылечить ребенка. Кругу нужно, чтобы я не вылечила.

— Благодарю, — сказала я. — Я справлюсь.

Я смочила тряпицу настоем, промокнула рану мягко, от краев к середине. Лучик зашипел, но не дернулся. Я достала из саквояжа жестяную коробочку, высыпала на лист щепотку сухой травы, размяла пальцами. Запах поднялся сразу, горечь и мята, и я увидела, как самка за моей спиной подалась вперед.

— Это что? — спросила она.

— Травяная присыпка, — ответила я. — Мята, дубровка, измельченная кора. У вас в кругу такого нет.

— Откуда знаете?

— У меня в кругу тоже нет, — сказала я. — У меня в кругу травы не присыпают, а варят. Но ваш ребенок маленький, и отвар он пить не станет. Отвар — для взрослых.

Я присыпала рану, наложила чистую тряпицу, перебинтовала. Пальцы у меня были легкие, и Лучик не вздрогнул. Когда я завязала узел, он посмотрел на меня снизу вверх серыми, как зола на печи, глазами.

— Не чешется, — сказал он тихо.

— И не будет, — пообещала я.

Самка встала. Стул под ней скрипнул. Она обошла стол и встала так, чтобы видеть мое лицо.

— Кто вы такая, чтобы лечить детей альфы? — спросила она.

— Временная няня, — ответила я. — С разрешения хозяина.

— Хозяин не лекарь.

— Хозяин дал сутки, чтобы доказать, что я не привела чужой запах. Утром я их докажу. А вы что докажете?

Она отступила на полшага. Этого было достаточно, чтобы я поняла: она знает, что чужой запах у ворот был чужой и до моего прихода. Она знает, что меня подставили, и подставили не кружком, а кем-то из ее же круга. Она не сможет мне ничего сделать. Но она может сделать так, чтобы мне не дали уйти.

Дора кашлянула. На пороге стоял Марек. Он смотрел не на меня. Он смотрел на перевязанную руку сына.

Марек стоял в дверях кухни и не двигался. Он смотрел на сына, и я видела, как побелели костяшки пальцев на косяке. Так смотрят на то, что потеряли и боятся снова потерять.

— Опусти руку, — сказал он Лучику. Голос был ровный, приказной. — Покажи.

Лучик послушно опустил руку. Марек шагнул к столу, наклонился. Пальцы у него были большие, и он держал ими сыновью ладонь так бережно, как я держала бы хрупкую чашку. Он не дотронулся до повязки. Он только смотрел.

— Кто перевязывал? — спросил он, не поднимая головы.

— Я, — сказала я.

Он выпрямился. Самка за моей спиной кашлянула, подалась вперед, чтобы он заметил ее раньше меня. Марек обернулся. Лицо стало тем каменным, которое я видела в сенях.

— Выйди, — сказал он самке.

— Я из круга, — начала она. — Право круга —

— Выйди.

Она вышла. Дверь за ней закрылась мягко, но я услышала, как на крыльце звякнуло ведро. Марек повернулся ко мне.

— Покажи, что ты сделала.

— Присыпка из мяты, дубровки и толченой коры. Снимет опухоль к вечеру. Заживет за три дня без следа. Если снова упадет — присыплю еще раз.

Он молчал. Он считал не травы. Он считал, кто ему теперь должен.

— Дора, — сказал он, не оборачиваясь. — Отнеси ребенка в детскую. И скажи Мире, что няня пришла.

Дора увела Лучика. Я осталась за столом одна, и саквояж мой стоял на холсте, и клепки смотрели в зал. Марек подошел к столу. Он был так близко, что я чувствовала запах железа и хвои, и под ним тот самый чужой след, который я должна была доказать утром.

— Ты лечишь моего сына, — сказал он тихо. — Ты варишь сон-траву. Ты сидишь ночью в лечебной. И ты молчишь о том, что нашла в кладовой.

Я ждала. Я знала, что он скажет дальше, и я знала, что мне это не понравится.

— Я дам тебе сутки, — продолжил он. — Не из милости. Из расчета. Утром ты докажешь, что не привела чужой запах. Если докажешь — я переподпишу контракт. Условия будут другие.

Я подняла бровь. Мне не нужно было спрашивать какие. Он сам сказал:

— Плата будет. Пять монет в месяц. Право входить в детскую без зова. Право лечить.

— А цена? — спросила я.

Он помолчал. Взгляд упал на мои руки.

— Цена — ты не уйдешь до конца зимы. Что бы ни случилось в стае. Что бы