Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Ты переходишь черту, Таис.

Я посмотрела ему в глаза, и он первый отвел взгляд.

— Черта не там, где я рисую с твоей дочерью. Черта там, где ты решаешь за нее, что ей видеть, а что нет. Эту черту ты перешел первым.

Я закрыла дверь у него перед носом. Не хлопнула. Просто закрыла, оставив щель, чтобы Мира могла слышать, что отец еще стоит за дверью. Он постоял. Потом его шаги ушли по коридору, тяжелые и ровные, как у человека, который впервые за долгое время не знает, какой приказ отдать следующим.

Мира подняла голову от стены, посмотрела на щель и обратно на уголек у себя в кулаке. Я села обратно на пол, взяла второй кусок угля и показала ей на свободное место справа от тени.

— Теперь нарисуй руку, которая держит эту тень за поводок. Не себя. Просто руку. Большую, без лица.

Она выдохнула и повела углем по стене. Рука вышла узкая, в браслете из волчьих зубов, с длинным когтем на мизинце. Я узнала бы этот браслет и без подсказки.

Дора появилась на пороге через минуту — без стука, с подносом, на котором стояли три миски каши и кружка с остывшим чаем. Она посмотрела на стену, на тень, на руку с браслетом, и миску, которую несла мне, качнуло в пальцах.

— Поставь на стол, Дора.

Она поставила, и я заметила, что третья миска, поменьше, прикрытая краем полотенца, была для Лучика, хотя его в комнате не было. Дора знала, что я его уже накормлю.

— Это не моя рука, — сказала Дора ровным сухим голосом. — Это рука покойной хозяйки.

Я отломила кусок хлеба от края подноса и подала Мире.

— Дора, кто дал тебе браслет с волчьими зубами?

Дора посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который стучит в дверь, которую нельзя открывать. Потом посмотрела на Миру.

— Хозяйка. Когда Мира родилась. Сказала — на удачу.

— А когда хозяйка ушла, браслет остался на тебе?

Дора не ответила. Она наклонила голову и стала смотреть на свои руки. На левом запястье под кружевом манжета браслета не было. Я отметила это и не стала давить.

— Спасибо за кашу, — сказала я. — Лучика я покормлю сама.

Дора кивнула, забрала пустой поднос и вышла. Я дождалась, пока шаги стихнут, и повернулась к Мире.

— Мира. Твоя мама дала Доре браслет, когда ты родилась. Потом твоя мама ушла. Браслет остался у Доры. Так?

Мира кивнула. Уголек у нее в руке треснул, и она положила оба куска на пол.

— Я хотела спросить у папы. Я спросила, а он сказал: «Не при мне».

Я взяла ее за плечо и на секунду прижала к себе. Мне было двадцать девять лет, у меня не было своих детей, и я точно знала, что не заменю ей мать, и потому могла позволить себе посмотреть ей в глаза и не соврать.

— Сейчас я поговорю с твоим отцом. Не про браслет. Про то, что эту тень нужно срисовать второй раз, чтобы он увидел.

— Таис, — сказала Мира. — Он увидит и не скажет «не при мне». Он скажет «при мне». Но ты не бойся. Он тебя не ударит.

Я выдохнула. От того, что девятилетняя дочь альфы предупреждает чужую женщину: он тебя не ударит. И от того, что я ей верю.

Я встала, одернула юбку и пошла по коридору в кабинет. В кабинете было накурено — Марек курил трубку, хотя я не видела у него трубки ни разу. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала раскрытая книга расходов. Я положила перед ним четыре предмета: перевязку для Лучика, связку пустырника с узлом на правом конце, банку с присыпкой и тетрадь прежней хозяйки, закрытую на крючок.

— Садись, — сказал он.

— Стою, — ответила я. — Я пришла показать тебе четыре вещи. Перевязку носить, пока кожа не сойдется. Присыпку сыпать утром и вечером, без меда. Отвар давать Лучику перед сном, не Мире, потому что Мира старше и считает себя взрослой, а старшие не любят сон-отвар. Тетрадь прочитать самому и решить, что с ней делать.

Он смотрел на тетрадь. У него побелели костяшки пальцев на трубке.

— Я не открою ее при тебе, — сказал он.

— Твое право, — ответила я. — Как и мое не открывать твою книгу расходов без спроса. Но одну страницу ты прочитаешь вслух. На ней написано мое имя.

Тишина была такой, что я слышала, как у него в камине трещит полено.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская, — повторил он. — Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.

Я сняла с его стола спичку, поднесла к свече, зажгла и поставила обратно на блюдце.

— Марек, твоя жена в этой тетради написала: «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Ирма Вольская пусть приезжает и пусть спрашивает. А ты сейчас мне скажи: ты знал, что твоя жена собиралась увести от тебя детей?

Он встал из-за стола, и стул под ним скрипнул по полу. Я не отвела взгляд. Я ждала, что он прикажет мне выйти. Он не приказал. Он опустил руку в карман, достал кольцо первой жены — тонкое, серебряное, с волчьим зубом — и положил его рядом с тетрадью.

— Я не знал, — сказал он. — Я теперь знаю.

Я взяла кольцо, повертела в пальцах и положила обратно. Это была не моя вещь.

— Тогда прочитай вслух одну страницу. Мне.

Он посмотрел на меня, потом на тетрадь, потом снова на меня. В его лице впервые не было приказа, только очень взрослая усталость, какой я у мужчин не видела.

— Я не при тебе, — сказал он. — Я при Мире. Когда она захочет слышать.

Я кивнула. Я ждала ровно этого.

— Хорошо. Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. К тому времени Мира решит, захочет ли она слышать. А я к тому времени научу Лучика держать уголь тремя пальцами, а не кулаком. Это моя работа, и я не уйду из дома, пока он не перестанет ронять карандаш.

Я вышла, прикрыла дверь и пошла по коридору обратно в лечебную. У двери стояла Дора, и в руках у нее была не миска, а деревянная ложка с длинной ручкой — детская, с выжженной буквой «Л». Она ждала меня, чтобы я отнесла