Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Это страх, — сказала я Мире. — Я вижу его. Спасибо, что нарисовала.

Мира шмыгнула носом и прижалась ко мне боком, и я положила ей руку на макушку, и мы постояли так, пока у печки не заворочался Лучик и не спросил сонным голосом:

— А мне?

— И тебе, — сказала я. — После обеда. Иди сюда.

Лучик подошел, я подхватила его одной рукой, потому что вторая лежала на Мириной макушке, и поставила его перед чистым куском стены. Он взял уголь и нарисовал волка с человечьими ладонями, и я ничего не сказала, только кивнула.

Марек встал с лавки, подошел к нам, остановился за моей спиной. Я чувствовала его дыхание у себя на виске, и у меня по спине прошел холодок, и я не отодвинулась.

— Спасибо, — сказал он тихо, так тихо, что услышала только я.

— Это не для вас, — ответила я, не оборачиваясь. — Это для них.

Он ничего не сказал. Постоял еще секунду, и я слышала, как он ушел, и дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо, только потрескивали дрова в печке и сопел Лучик, который рисовал волка с человечьими ладонями, и я держала руку на Мириной макушке, и в кармане у меня лежал ключ, и в жестянке на столе лежали три листа чистой бумаги, и я знала, что до совета осталось пятнадцать часов, и что я их не боюсь.

Он закрыл. Скрипнула старая медь, и в комнате стало тихо. Я села обратно на пол, подвинула к Лучику чистый кусок стены.

— Рисуй отца.

Лучик замер. Потом поднял уголь и начал рисовать длинную тень с арбалетом, и я почувствовала в кармане ключ, который лежал там, как маленькое обещание, которое я еще не давала.

Глава 6 Долг в книге

Ключ от школьной двери я выложила на полку рядом с сухим зверобоем, а сама пошла к лечебной, потому что там меня никто не достанет голосом. Коридор пах камнем после ночного дождя, на каменном полу оставались мокрые подошвы, и я шла по своим следам, чтобы не оставлять новых. Дверь в лечебную была приоткрыта, внутри горела одна свечка, и я знала, чья это свечка. Дора оставила. Не для уюда, а чтобы я не наткнулась в темноте на бутыль с уксусом.

На столе лежала раскрытая тетрадь прежней хозяйки. Я сама раскрыла ее утром и ушла, не закрыв. Листы пахли лавандой, дубровкой, застарелым страхом. Запах страха я теперь узнавала с закрытыми глазами: он был кисло-медный, с хвостом полыни. Запись на последней странице я уже видела, но днем она скользнула мимо меня, а сейчас, в свечном тихом огне, я прочла ее снова, медленнее. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Три строки, мелкий убористый почерк, в конце подпись: «Лина».

Я села на табурет. Свечка дрожала, и тень моих рук падала на страницу так, будто я держала чужую жизнь за горло. Меня не звали в чужой дом, меня не звали в чужую семью, меня выбрала мертвая женщина, которую я никогда не видела. Она записала мое имя зараньше, когда я еще сидела в своей школе, когда у меня был свой ключ и свое дело. И вот я здесь, в чужой лечебной, у чужого очага, и пахнет от меня теперь чужим домом.

В коридоре послышались шаги. Я закрыла тетрадь, но не успела убрать — дверь открылась, и вошел Марек. Он был без куртки, в одной исподней рубашке с расстегнутым воротом, и видно было, что он не ложился. Запах его стоял густой, волчий, с хвостом холодного металла. Я не шевельнулась. Он остановился у порога, посмотрел на тетрадь, потом на меня.

— Ты не спишь, — сказал он.

Я не ответила. Он сделал шаг внутрь, и я заметила, что под его рубашкой на правом боку белеет свежий шрам, тонкий, как женский браслет. Не сегодняшний, но и не старый. Дней пять.

— Я тебя не звал, — сказал он.

— Я и не пришла на зов, — ответила я. — Я пришла работать.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то смешное, но смеяться не стал. Тяжелая рука его легла на край стола, рядом с моей, и я отодвинула свою руку не от страха, а чтобы он не касался бумаги. Он это заметил. Я видела, как дрогнул его взгляд. Ему было неприятно. Ему было непривычно. Он всю жизнь брал, что лежало рядом, и никто не отодвигал локоть.

— Тут ночует Лина, — сказал он, и я вздрогнула, хотя не хотела. — Ее дух. Не трогай.

— Это не дух, — ответила я. — Это запись. Ты разве не знал, что она меня назвала?

Он молчал. Я видела, как он сглотнул, и под кожей на его горле прошла жила. Мне стало жаль его на одну секунду, и эту секунду я себе запретила. Жалость к альфе — это первый шаг к постели без условий. Он не заслужил постели. Он заслужил правду.

— Лина знала, что уйдет, — сказала я. — И заранее выбрала, к кому отдать детей. Не к кругу, не к Ирме, не к своей родне. Ко мне.

Он снова промолчал. Я открыла тетрадь на нужной странице и положила перед ним. Он наклонился, читал, и я видела, как двигаются его брови. Когда он дошел до последней строчки, у него дрогнули губы. Это была не злость. Это был стыд, который он впервые не сумел спрятать.

— Она не верила мне, — сказал он.

— Она не верила стае, — поправила я. — И тебе тоже. Потому что ты командовал ей через поле.

Он вскинул голову, и я увидела, как его зрачки стали волчьими. Я не отвела взгляд. Если отвести сейчас, он решит, что я испугалась, и завтра снова войдет в детскую приказом.

— Я не лягу с тобой, Марек, — сказала я. — Пока дети не будут знать, что я не мать. Пока ты будешь командовать их снами. Пока в этой тетради записано мое имя как запасной выход для чужой матери, а не как мой собственный выбор.

Он не ответил. Свечка оплыла на пол-пальца, и я слышала, как за стеной спит младший, и как старшая Мира ворочается на своей кровати, и как на кухне Дора вытирает руки полотенцем, и как в доме пахнет лавандой, дубровкой и застарелым страхом. Я взяла свою тетрадь, маленькую, кожаную, которую принесла из школы, и записала в нее три строки: «Лина. Травница. Ушла. Я — не