Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я взяла ложку и пошла в детскую.

Детская пахла углем и мокрой шерстью. Лучик сидел на полу у стены, которую Мира утром расчертила линиями страха, и его перевязанная рука лежала на колене ладонью вверх. Я села рядом на корточки и подала ему ложку с буквой «Л».

— Каша с молоком и без соли. Если горячая, подуй. Если не горячая, ешь так.

Он подул. Каша поднялась облачком пара, и он аккуратно зачерпнул первую ложку, но пролил половину на колени. Я не вытерла. Я подождала, пока он сам стряхнет кашу с коленей обратно в миску, и подала ему чистый конец полотенца, которым Дора закрыла поднос.

— Таис, — сказал он. — Это мамина ложка.

— Это твоя ложка. У каждого в доме своя. У Миры с буквой «М». У Доры без буквы, потому что Дора ест из кастрюли.

Он засмеялся, тихо, как смеются дети, которые давно забыли, как это делается. Мира от окна посмотрела на нас. Она не дорисовала свою тень — арбалет остался без тетивы, и волк Лучика стоял рядом, без когтей. Она ждала, что я замечу.

— Мира, — сказала я, не поворачиваясь. — Твоя тень стреляет, но тетива не натянута. И когти у волка стерты. Это ты так видишь или это ты так щадишь?

Мира подошла, села рядом и положила уголь на пол между нами. Лучик потянулся к углю, и я накрыла его пальцы своими.

— Тремя пальцами. Большой, указательный, средний. Мизинцем — только если очень надо. А кулаком нельзя, кулаком ты дерешься, а не рисуешь.

Он попробовал. Уголь у него ходил ходуном, и линия вышла кривая, но это была линия, а не царапина. Мира потянулась поправить ему руку и замерла.

— Поправь, — сказала я. — Ты старшая.

Она поправила. Лучик не обиделся. Он посмотрел на свою линию, потом на мою руку, потом на руку Миры, и его плечи опустились. Я подвинула к нему чистый кусок стены.

— Нарисуй себя. Не волка. Себя.

Он замер. Уголек у него в пальцах перестал дрожать. Он знал, как выглядит волк. Он не знал, как выглядит мальчик.

— Можешь начать с ботинок. Ботинки ты видишь каждый день.

Он нарисовал два кривых ботинка, похожих на лодки. Потом пол между ними. Потом что-то длинное, похожее на рубашку. Потом голову без лица.

— Глаза, — сказала Мира. — Нарисуй глаза.

— А у меня какие? — спросил он.

— Синие, — сказала Мира. — Как у мамы.

Я промолчала. Мира посмотрела на меня и не отвела взгляд. Она первый раз сказала это вслух при мне и ждала, вздрогну ли я. Я не вздрогнула. Я подвинула к ней уголь.

— Нарисуй его глаза. Ты их помнишь лучше.

Мира взяла уголь и аккуратно поставила две синие точки в белом лице брата. Лучик замер.

— А у мамы были синие?

— У мамы были зеленые, — сказала Мира. — Как у тебя.

Лучик посмотрел на меня. У него правда были зеленые, я заметила это утром, когда перевязывала ему руку. Я ничего не сказала. Я положила ладонь ему на макушку, и он не отстранился.

В этот момент дверь открылась без стука. Марек вошел тихо, как входят в комнату, где спят, и остановился у порога. Он увидел нас на полу: я на корточках, Мира с углем, Лучик с ложкой. Увидел стену: ботинки-лодки, синие и зеленые глаза, когтистую тень без тетивы.

Он не сказал «выйди». Он не сказал «при мне». Он подошел, встал на колени рядом с Лучиком и положил руку ему на спину. Лучик не обернулся. Он дорисовывал свой второй ботинок.

— Таис, я принес вам ключ.

Он достал из кармана маленький медный ключ без бирки и положил на пол между нами. Я узнала его: ключ от лечебной, который Дора прятала утром под фартуком. Тот самый ключ, который открывал и кладовую, и верхнюю полку с тетрадью прежней хозяйки.

— Это не мой ключ, — сказала я.

— Теперь твой. Я даю его тебе. Не как хозяин служанке. Как отец няне. Чтобы ты могла войти к детям ночью, если они закричат. Чтобы ты могла сварить им сон-отвар, когда меня нет в доме. Чтобы ты не ждала у двери.

Я взяла ключ. Он был теплый от его кармана, и на меди остался след от его большого пальца. Я сжала его в кулаке и почувствовала, как он царапает ладонь.

— Марек, если я возьму этот ключ, я не смогу делать вид, что я гостья.

— Ты и не гостья, — сказал он.

— Я и не жена, — сказала я.

Он смотрел на меня сверху вниз, потому что я стояла на коленях, а он поднялся. Под его рукой на спине Лучика ходил детский позвонок. Мира отложила уголь и смотрела на нас, не мигая.

— Я не прошу тебя быть женой. Я прошу тебя быть при них. Зимой. До весны. Если через три месяца ты решишь уйти, я дам тебе лошадь и коня для Ярека, и ворота открою сам. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучшей матерью моим детям, чем ты, я привезу ее и поставлю перед тобой на колени. Я не торгуюсь тобой, Таис. Я торгуюсь детьми.

Лучик перестал рисовать. Он положил уголь на пол, медленно, как кладут вещь, которой больше нельзя играть, и посмотрел на отца снизу вверх. В его зеленых глазах я увидела то, чего не видела утром: ребенок понял, что отец говорит всерьез, и испугался.

— Таис, — сказал он. — Ты не уйдешь?

Я посмотрела на ключ у себя в кулаке. На теплую медь, на след его большого пальца, на царапину, которую ключ уже оставил на моей коже. Потом на Миру. Мира не плакала, но нижняя губа у нее дрожала, и она прижимала к груди уголь, как будто он мог ее защитить. Потом на стену: два кривых ботинка-лодки, белая голова без лица, синие и зеленые точки глаз, когтистая тень без тетивы.

— Я не уйду, — сказала я. — Пока он не перестанет ронять карандаш.

Лучик выдохнул так, что у него вздрогнули плечи. Мира закрыла глаза и выдохнула тоже, чуть позже, и уголь у нее в руке хрустнул. Марек убрал ладонь со спины сына, выпрямился и отступил на шаг.

Я положила ключ в карман передника. Он лег туда тяжело и неровно.

— Это не клятва, — сказала я, глядя Мареку в переносицу, не в глаза. — Это работа. У работы есть цена. Вы ее назвали. Я назову свою.

Он чуть наклонил голову — так альфа слушает, когда не уверен, что хочет