Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Я учу их рисовать. Каждый день, по часу, у печи. Не у стены — у стены они рисуют то, что их пугает, а пугать их без меня вы и сами умеете. У печи они рисуют то, что помнят. Ботинки, мам, отца, ложки, кошку, если она у них была. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучше меня, я уйду сама, не дожидаясь лошади. Но если через три месяца младший будет ронять карандаш и не подбирать, я останусь, и тогда цена будет другой.

Марек молчал. У него на скуле ходил желвак.

— Рисовать так рисовать. Учи.

Я кивнула. Лучик подобрал уголь с пола и протянул мне. Я взяла его тремя пальцами — большой, указательный, средний — и показала ему снова. Он повторил, и уголь у него в пальцах больше не ходил ходуном.

Мира открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд у нее был взрослый, девятилетний, и я в нем прочитала одно: она проверила, возьму ли я ключ, и я взяла, и теперь она знала, что я не уйду до весны.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Закройте дверь. Холодно.

Я поднялась, отряхнула колени и прошла к печке. Лучик смотрел мне в спину так пристально, что я почувствовала этот взгляд затылком, как каплю холодной воды. Я сняла с полки жестянку, в которой хранила сухой сбор для перевязки, и поставила на стол рядом с тетрадкой. Внутри жестянки лежало три листа чистой бумаги, заготовленной мной на черный день, и пучок сухой дубровки, перевязанный ниткой.

— Мира, — сказала я, не оборачиваясь. — Возьми брата и сядь у печки. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Мира посмотрела на меня долго, потом подошла к Лучику, взяла его за руку и увела к печке. Лучик не сопротивлялся, только обернулся на меня, и я ему кивнула. Он кивнул в ответ, по-взрослому, и у меня на секунду перехватило горло, потому что я вспомнила, как этот жест делал Ярек, когда ему было пять и он ходил с отцом в лес.

Я подождала, пока дети усядутся, и только тогда повернулась к двери. Марек стоял на пороге так, как будто вошел минуту назад и ждал, пока я замечу. Я заметила его сразу, еще когда Мира шевельнулась у печки. Я просто дала ему время. Он смотрел на меня тем взглядом, от которого у меня потели ладони и хотелось одернуть юбку, и я перехватила этот взгляд, как перехватывают брошенный нож — за лезвие.

— Закройте дверь, — повторила я. — И сядьте.

Он закрыл. Подошел к лавке у стены, сел, положил руки на колени. Я видела, что он ждет, пока я начну. Я не начала. Я подошла к полке, сняла с нее банку с присыпкой, понюхала, поставила обратно. Потом подошла к нему, остановилась в двух шагах и сказала:

— Вы при мне сказали Мире, чтобы я не лезла в воспитание.

Он кивнул. Один раз, коротко, нижней челюстью.

— Это приказ?

Он посмотрел на меня. Я видела, как у него дрогнул мускул на скуле, тот самый, который дрожал, когда он сдерживал поле.

— Это просьба.

— Мира услышала приказ, — сказала я. — У нее в ушах это прозвучало как приказ, потому что вы ее отец и потому что она привыкла. И Лучик тоже услышит приказ, если вы повторите при нем.

Он отвернулся к окну. За окном падал снег, мокрый, крупный, и я видела, как он ложится на подоконник.

— Я не хочу, чтобы вы учили их бояться, — сказал он глухо.

— Я не учу их бояться, — ответила я. — Я учу их видеть. Это разные вещи, Марек Север, и если вы этого не понимаете, то нам не о чем говорить.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде я прочитала что-то новое, чего не видела раньше. Не злость. Не упрямство. Что-то вроде усталого согласия, как у человека, который долго нес тяжелую ношу и которому только что предложили ее разделить, а он не знает, можно ли положить.

— Мира, — сказала я, не поворачиваясь. — Иди сюда.

Мира подошла. Лучик остался у печки, он уснул, привалившись к теплому кирпичу, и я слышала его ровное дыхание.

Я села на корточки перед Мирой и взяла ее руки в свои. У нее были холодные пальцы, и я согрела их, подержав в ладонях.

— Послушай меня, — сказала я тихо. — Твой отец попросил меня не лезть в ваше воспитание. Я его услышала. И я хочу, чтобы ты меня услышала. Я буду учить вас рисовать. Я буду учить вас видеть то, что вы видите, и называть это словами. Я не буду учить вас бояться вашего отца. Я не буду учить вас бояться круга. Я не буду учить вас молчать, когда вам больно. Если твой отец захочет, чтобы я ушла, — я уйду. Но пока я здесь, я буду делать то, что умею. И ты мне в этом поможешь. Договорились?

Мира посмотрела на меня, потом на отца, потом снова на меня. У нее дрогнули губы, и она кивнула. Я пожала ей пальцы и отпустила.

— А теперь, — сказала я и встала, — мы будем рисовать. Лучик пусть спит, он нарисует потом. А ты, Мира, нарисуй мне то, чего ты боишься. Не для того, чтобы бояться, а для того, чтобы это увидели.

Мира побледнела. Я видела, как у нее сузились зрачки, и на секунду мне показалось, что она сейчас закричит или убежит. Но она не закричала и не убежала. Она подошла к стене, взяла уголь, который я ей протянула, и начала рисовать. Сначала у нее тряслись руки, потом перестали. Она рисовала долго, минут десять, не меньше, и я не торопила. Марек сидел на лавке и не двигался, и я чувствовала его взгляд у себя на спине, но не оборачивалась.

Когда Мира закончила, я подошла к стене. На стене было нарисовано длинное, высокое, похожее на человека, с тонкой шеей и руками, которые не заканчивались пальцами, а расплывались в воздухе, как дым. У него не было лица, только два провала на месте глаз, и из этих провалов падали капли, похожие на слезы или кровь, я не разобрала. Внизу стояла маленькая фигурка с раскинутыми руками, и я поняла, что это она сама, девятилетняя, в рубашке до пят.

Я посмотрела на рисунок долго, потом на Миру, потом на Марека. Марек смотрел на рисунок так, как будто его ударили, и я видела, как у него побелели костяшки