Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Я не дам вам зиму, — сказал он, голос низкий, с той же нотой, что вчера ночью. — Но я дам вам утро.

— Я просила утра, — сказала я.

Он посмотрел на меня, я не отвела взгляд. Плечи опустились, чашка поставлена, пальцы легли на край стола. Он не знал, что сделать — ударить по столу или встать и уйти. Сделал ни то, ни другое. Сидел и смотрел на меня, губы дрогнули, сглотнул. Впервые за все время, что я его знала, он не знал, что приказать.

— Я не привык, — сказал он, голос сел. — Я не привык, чтобы мне не приказывали в ответ.

— Я не вам приказываю, — сказала я. — Я себе.

Он встал, подошел ко мне, хотел что-то сказать, но не сказал. Взял мою руку, я не отняла. Он держал ее, ладонь горячая и сухая, пульс бьется. Потом отпустил и вышел. Шаги затихли на лестнице.

Я стояла у плиты, пальцы горели там, где он их держал. Поднесла руку к лицу, понюхала — пахло овсянкой и холодным деревом. Его запах, не мой. Я закрыла глаза и постояла минуту, потому что мне нужно было время, чтобы поверить, что это произошло.

Потом открыла глаза, взяла его миску, доела его кашу, вымыла посуду. Поднялась в детскую. У двери стояла Мира, не спала, в руках уголь. На стене она рисовала длинную тень, и тень шевельнулась. В тени был арбалет.

— Это что? — спросила я.

— Это страх, — сказала Мира. — Он пришел ночью.

Я села рядом с ней на пол, положила руку ей на спину. Она не дернулась. Тень смотрела на меня, и до утра оставалось три часа, и мне нужно было работать.

Глава 5 Ключ у двери

Ветер с кряжа нес запах железа и холодной золы. Я стояла в лечебной у гвоздя у двери, проверяла чулок в рукаве зимней куртки. Записка лежала там, где я ее спрятала утром: в старом шерстяном чулке за мотком шерсти, куда Дора не заглядывала. Записка была от брата, в ней он писал, что школа опечатана, ключ у совета, учеников передали Северине Полк. Я перечитала записку один раз, запомнила каждую строку, скатала чулок в тугой узел и засунула обратно в рукав. Если служка круга захочет проверить мою постель, он ищет письма под подушкой и в шкатулке для пуговиц. Чулок в рукаве — бабья привычка, о ней не думают.

В лечебной пахло сушеной мятой и тем душком, который остается, если в комнате ночует чужой взрослый мужчина. Я открыла окно на одну секцию, подперла тяжелым камнем и вернулась к столу. На столе лежали четыре предмета: чистая перевязка для Лучика, связка пустырника прежней хозяйки с узлом на правом конце, банка с присыпкой из мяты и дубровки и тетрадь в клеенчатой обложке, закрытая на крючок. Я положила ладонь на клеенку и пересчитала про себя: осталось шестнадцать часов до прихода совета. Восемь из них я должна работать, восемь — спать. Ни одной минуты не оставалось на то, чтобы бояться.

Скрипнула дверь. Мира стояла на пороге в серой рубашке до пят, босиком, с двумя кусками угля в руке. За ее спиной никого не было. Она посмотрела на мои руки, на стол, потом мне в лицо и сказала тихо, по-взрослому:

— Таис. Папа сказал, чтобы ты не лезла в воспитание. Он сказал при мне.

Я убрала ладонь с тетради и ответила спокойно:

— Папа сказал. А ты пришла с углем. Значит, ты хочешь рисовать.

У нее дрогнуло лицо. Не от обиды. От того короткого облегчения, когда ребенок понимает, что его видят, а не уговаривают. Она шагнула в комнату, закрыла за собой дверь и села на пол у моих ног, подсунув под колени рукав. Я села рядом, взяла у нее один кусок угля и показала на стену у печи, где старая побелка была уже исчеркана прежней хозяйкой.

— Рисуй тень, — сказала я. — Не волка. Не маму. Тень, которая приходила ночью.

Мира наклонила голову, как будто прислушивалась к запаху, и начала водить углем по стене. Под ее пальцами рос силуэт: длинная фигура, у которой человеческие плечи и волчьи стопы, согнутые, как у загонщика. В правой руке тени был арбалет. В левой — моток веревки. Мира рисовала молча, высунув кончик языка, а я держала перед ней второй кусок угля и ждала, когда она сама попросит.

— Таис, — сказала она, не отрывая угля от стены. — Он приходил не один раз. Он приходил, когда мама еще спала здесь. Я его слышала через пол.

Я взяла у нее кусок угля, потому что у нее дрожали пальцы, и показала, как обвести силуэт по контуру, чтобы он закрепился и не осыпался.

— Мира, эта тень — не твоя вина. Ты правильно сделала, что нарисовала. Теперь эту стену увидит твой отец, и он больше не сможет сказать, что ему ничего не снилось.

Она перестала дрожать. Уголек скрипнул, и тень встала на стене ровно, без воя. Просто арбалетчик с мотком веревки и согнутыми волчьими стопами. Я поднялась, одернула юбку и пошла к двери.

Марек стоял за дверью. Я узнала его по запаху — волчья шерсть, железо, пот, не спал третью ночь. Я открыла дверь, он отступил на полшага, и его тень на пороге почти совпала с тенью на стене: тоже плечи, тоже согнутые стопы, только без арбалета.

— Она нарисовала тень, — сказала я. — Она имеет право нарисовать тень. Это не воспитание, Марек. Это память.

Он посмотрел через мое плечо на стену. У него сжалась челюсть. Нарисованная тень была похожа на правду сильнее, чем его собственная версия о гибели жены в лесу.

— Я не приказывал тебе не пускать детей, — сказал он тихо. — Я приказал не лезть в воспитание. Рисование — это воспитание.

— Нет, — ответила я. — Рисование — это язык. Ты отнял у них язык, когда перестал смотреть их стены. Я вернула.

Он переступил с ноги на ногу. У него на виске, у самого края волос, запеклась капля крови — брился не глядя, рука дрожала. Я не стала про это говорить. Это его лицо и его бритва.

— Через двенадцать дней приедет Ирма Вольская. Она увидит эту стену и спросит, кто позволил няне рисовать в детской.

— Пусть спросит, — ответила я. — И пусть посмотрит на эту тень, прежде чем спрашивать, кто я такая.

Он не