Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

тебя детей, потому что ты привык решать за них. И она оставила меня запасным выходом, потому что знала: если она уйдет, ты захочешь поставить на ее место кого-то, кто будет молчать. А я не буду.

Он не сел. Я и не ждала.

Я встала из-за стола, обошла его, не касаясь, и пошла к плите, где Дора грела воду для повязки. Мне нужно было занять руки, иначе я бы сказала лишнее. Я сняла с крючка чистую тряпицу, опустила в горячую воду, выкрутила. Пар ударил мне в лицо, и я на секунду перестала видеть комнату. Хорошо. Пар не умеет командовать.

За спиной я слышала, как он дышит. Ровно, через нос, как дышит волк, который не может сорваться. Он не двигался. Я знала, что он читает запись в тетради, и знала, какая строчка сейчас у него перед глазами. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Его жена написала это его почерком, его кровью, его рукой, которую он не удержал.

Я положила мокрую тряпицу в миску, принесла к столу, разложила перед собой. Повязка для Лучика. Работа. Самое простое, что у меня сейчас есть.

— Садись, — повторила я, не оборачиваясь. — Ты мне мешаешь стоять над душой.

Он сел. Я услышала, как скрипнул табурет, и только тогда повернулась. Он сидел за моим столом, в моей лечебной, перед моими четырьмя предметами, и руки его лежали на коленях, а не на столе. Я отметила это про себя и не стала показывать, что отметила.

Я налила ему отвар из того чугунка, что сварила ночью. Горький, сонный, с пустырником и полынью. Поставила перед ним.

— Пей, — сказала я. — Не за компанию. За Лучика. Твоя жена делала этот отвар для младшего, когда тот не спал. Я сделала по ее рецепту. Трижды снимала пенку, трижды добавляла пустырник. Если ты не веришь мне, ты можешь не пить. Но тогда ты не имеешь права указывать мне, как лечить твоего сына.

Он посмотрел на кружку. Потом на меня. Потом на связку пустырника, перевязанную по-моему.

— Она вязала на левом, — сказал он тихо.

— Да, — ответила я. — На левом. А я на правом. Это не ошибка. Это знак, что в этой связке работали две разные женщины. Если ты отнесешь ее совету, они увидят.

Он взял кружку. Понюхал. Отпил. Я видела, как его кадык дернулся, как он сглотнул горечь, как на секунду прикрыл глаза. Он знал этот вкус. Его жена варила так же.

— Сядь ровно, — сказала я. — Я сейчас буду делать повязку. Если ты будешь сидеть, тебе придется смотреть, как я работаю. Если ты не хочешь смотреть, уйди.

Он не ушел. Он сидел, пил отвар и смотрел, как я режу чистую тряпицу, как кладу в нее щепотку мяты и дубровки, как заворачиваю в марлю и опускаю в теплую воду. Он смотрел, как я работаю, и впервые не указывал мне, как это делать. Это была его цена, которую он платил молча.

Я накладывала повязку, когда дверь снова открылась. На пороге стояла самка из круга, та самая, что вчера приходила проверять мою работу. За ней — еще одна, постарше, с родовой булавкой на воротнике.

— Мы пришли осмотреть ребенка, — сказала старшая.

Я не встала. Я держала повязку двумя пальцами и смотрела на них через стол, через разложенные доказательства, через его кружку с отваром.

— Ребенок спит, — ответила я. — Осмотр после сна. Если вы не верите, что я его лечу, спросите у него самого. Он проснется через час.

Старшая перевела взгляд на Марека. Он молчал. Он допивал мой отвар и смотрел в кружку.

— Альфа, — сказала она.

— Выйди, — ответил он, не поднимая глаз. — Я сказал.

Они вышли. Дверь закрылась. Я промокнула повязку, положила в чистую миску, накрыла полотном. Руки у меня не дрожали. Я не дала им дрожать.

— Она вернется, — сказала я. — С подписью совета.

— Пусть, — ответил он.

Я впервые услышала от него это слово. Он поставил кружку, встал, пошел к двери. У порога остановился, не оборачиваясь.

— Я пришлю к тебе Миру, — сказал он. — Она хочет показать тебе новый рисунок.

И вышел. Я слышала, как он идет по коридору, и шаги у него были ровные, и я поняла: он впервые не приказал мне уйти. Он просто вышел сам.

Он стоял надо мной, и я видела, как у него дрожит челюсть, и как он сдерживает рык, и как его руки лежат на столе, не на мне, но рядом.

— Уходи, — сказал он.

— Нет, — ответила я. — Я останусь и вылечу твоего сына. А ты сядь и выпей отвар. Он горький, но он твой.

Глава 7 Проверка у ворот

Утро началось с того, что мне не дали спокойно перевязать Лучику щиколотку. В лечебной пахло мятой и нагретой смолой, на столе лежала чистая тряпица, я уже занесла ножницы над бинтом, когда в дверь постучали сухим коротким стуком — не кулаком, не ладонью, а костяшками, как стучат люди, привыкшие будить хозяев, не хозяев.

— Открыто, — сказала я, не поднимая головы.

Дора вошла без подноса, в одной руке у нее была связка ключей, в другой — жестяная коробочка без бирки.

— К воротам идут, — сказала она утверждением, не вопросом. — Из совета. Проверка на запах чужой крови.

Я отложила ножницы. Лучик на печи приоткрыл один глаз и снова смежил веки — отвар вчерашней ночи работал, как надо.

— Чьей крови? — спросила я.

— Чужой. Твоей, стало быть.

Дора поставила коробочку на полку, между пустой склянкой из-под масла и связкой чабреца, и пошла к двери. На пороге обернулась.

— Марек не выйдет. Он на крыше, смотрит на запад. Когда проверка — альфа не спускается, это правило стаи. Так что к воротам выйдешь ты. Одна.

Я вымыла руки, накинула поверх рубахи серое платье няни без вышивки, затянула пояс узлом, не бантом. Ключ от школы лежал в правом кармане; я проверила пальцами — на месте. Жестяная коробочка осталась на полке. Не сейчас.

У ворот стояли трое. Первым — Бронислав Карин, советник по законам, в кафтане с родовой булавкой, слишком новым для утра. За ним — самка из круга, та же, что вчера требовала осмотра ребенка, сегодня она сменила платок на белый, и от этого лицо стало жестче. Третьим был старик с повязкой на глазу, молчаливый, видимо понятой.

— Таис Ровен, — начал Бронислав без поклона. — По указу совета старейшин стаи Северов предписано пройти проверку