Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Я не уступлю, — повторила я себе тоже.

За стеной послышались шаги — легкие, быстрые. Дора, потом Мира.

— Мама рисует, — сказала Мира из-за двери, не входя. — Она нарисовала тебя с нами.

Я обернулась. Марек впервые за день не отдал приказ. Он впервые не сказал «выйди», не сказал «уйди». Он кивнул — коротко, по-звериному — и встал, и вышел, и закрыл за собой дверь.

Я осталась у печи. У меня в саквояже лежала коробочка от женщины, которую я никогда не встречала, и ключ от школы, в которую мне, может, уже не вернуться. Я не была матерью этим детям. Я не была его парой. Я была травницей, у которой сегодня вышло то, что нужно, и это было больше, чем я смела просить.

За стеной пахло мокрым деревом, и я поняла, что идти к нему сейчас — это не про детей. Это про меня. Марек не спал: я слышала через щель двери, как он ходит по спальне, тяжело, без тявканья, без поводка. Я вымыла руки в тазу с холодной водой, вытерла о чистую тряпицу и пошла по коридору. Мне нужно было сказать ему про рисунок, и я не собиралась кричать через дверь.

Я постучала костяшками. Тот же сухой звук, что днем, — без злости, без каприза. Дверь открылась сразу, словно он стоял за ней и ждал, хотя ждать он не умел.

— Не спишь, — сказала я.

— Нет, — ответил он.

Я вошла без спроса. За мной остался коридор, пахнущий снегом и чужим мехом, впереди — камин, который не горел, и две свечи на столе, и его руки, лежащие на коленях. Шрам под рубашкой я больше не видела — он натянул поверх исподнее, но ткань на правом плече чуть отходила, и я понимала, что он не прячет, просто не думает. Марек вообще редко думал о себе.

— Мне нужно показать тебе рисунок, — сказала я. — Сядь.

Он сел на край кровати, не на стул. Я осталась стоять. Сесть рядом с ним на кровать означало бы проиграть. Я подошла к столу, разложила рисунок Миры, придавила углы двумя кулачками соли, потому что под рукой не было камня.

— Смотри, — сказала я. — Вот тень с арбалетом. Это Мира. Это не игра. Это она увидела чужой запах и перевела его в уголь.

Марек наклонился над рисунком. Свечное пламя дрогнуло, отбросило его тень на стену — длинную, без шеи, как у волка на ветру. Он молчал долго, я считала его вдохи. Раз, два, семь, двенадцать.

— Моток веревки, — сказал он наконец. — Согнутые стопы. Она рисовала Григория.

— Кто?

— Старший егерь из круга. Двенадцать лет в стае. Женат на сестре Бронислава Карина.

Я сглотнула. Это была цена. Не слух, не сплетня, не мерка для платья. Это был человек с арбалетом и согнутыми в волчьи стопы ногами, который подходил к дому моих детей ночью. Я медленно выдохнула, чтобы не показать, как у меня дрогнули пальцы.

— Зачем? — спросила я.

— Не знаю, — ответил Марек. Потом добавил тише: — Узнаю.

Я кивнула. Собрала рисунок, не свернула, а сложила пополам по линии тени, чтобы не стереть углем. Соль ссыпалась на пол. Я подняла щепотку, бросила в огонь камина — спичек не было, свечное пламя не взяло, соль просто зашипела на холодной решетке. Это был дурной знак, но я не из суеверных.

— Я не останусь в сторожке, — сказала я. — Сегодня буду в лечебной. Лучик не спит без моих рук, и я не буду делать вид, что это не так.

Марек посмотрел на меня снизу. Я стояла, он сидел. Между нами был стол, две свечи и сложенный пополам рисунок с чужой тенью.

— Хорошо, — сказал он.

Это было первое «хорошо» без оговорок. Я кивнула, взяла рисунок, пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.

— Ты не отдал приказ, — сказала я. — Это много.

— Я не умею, — ответил он. — Я учусь.

Я вышла. Коридор пах снегом, чужим мехом и старым деревом. За моей спиной он впервые за эту ночь не крикнул «Таис». Я не обернулась. Мне нужно было в лечебную, к Лучику, к чистой повязке и к связке пустырника, перевязанной на правом конце. Я — не мать этим детям. Я — не пара альфе. Но сегодня я впервые увела чужую тень из его спальни, и он мне это разрешил.

Я шла по коридору и считала свои шаги, чтобы не считать чужие. Двенадцать до поворота, двенадцать обратно. Саквояж бил по бедру, в нем лежала коробочка от Лины и сложенный пополам рисунок Миры. Я несла домой чужую тень и чужой совет, и мне нужно было решить, что с этим делать до утра.

В лечебной пахло мокрой шерстью и печным дымом. Лучик спал на моей постели, свернувшись волчком, коленки у самых локтей. Повязка на его руке сползла, я поправила, не разбудив. Связка пустырника висела на гвозде у двери, узел на правом конце, как у меня. Я поставила чайник на угли, достала из мешочка сухую мяту, покрошила в кружку. Руки мои помнили эту работу лучше, чем лицо — мое собственное.

Мира сидела на пороге лечебной, поджав ноги. Уголь в ее руке был уже изжеван пальцами.

— Ты не спишь, — сказала я.

— Я жду тебя, — ответила она просто. — Я хочу еще.

Я села рядом с ней на корточки. Подала ей новый кусок угля — последний, из связки, которую Дора приберегала для печи.

— Рисуй то, что ты слышишь носом, — сказала я. — Не то, что видишь. Запах страха.

Она наклонилась к стене, выдохнула, провела первую линию. Я смотрела, как уголь скрипит по штукатурке, как ее брови сводятся к переносице. Она рисовала не человека — она рисовала тень человека, высокую, с непропорционально длинными руками, и у тени была голова волка.

— Это кто? — спросила я тихо.

— Это тот, кто ходит, — сказала Мира. — Он думает, что он волк, а пахнет человеком. Я его учу рисовать, а он не умеет.

Я положила ладонь ей на спину, между лопаток. Под рубашкой ходили ребра, мелкие и частые, как у птицы. Она не отстранилась.

— Это Григорий? — спросила я.

— Я не знаю имени, — сказала она. — Я знаю запах. Мокрая шерсть и металл. Он приходит, когда папа в обходе. Он стоит у окна и дышит.

Чайник закипел. Я сняла его с углей, налила в кружку, подула. Мира пила медленно, маленькими глотками, и смотрела на меня снизу,