Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Я не отменю, — сказала я. — Но я могу рассказать твоему отцу.

— Он не слушает, — сказала Мира. — Он слушает только поле. А поле у нас молчит, потому что папа боится за нас и зажимает.

У меня в груди что-то дернулось. Она говорила о поле альфы так, как я говорю о травах — по делу, без жалости. Девочка, которая не спала две ночи и видела чужой запах у окна, сейчас учила меня, как устроен ее отец.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я.

— Чтобы он перестал зажимать, — сказала Мира. — И чтобы ты осталась.

Я отставила кружку. Это было первое прямое «останься», которое мне сказали в этом доме, и сказала его не альфа, а его дочь, которая рисовала углем и не спала по ночам.

— Я не уйду сегодня, — сказала я. — И завтра не уйду. А дальше посмотрим.

Мира кивнула. Подвинулась ко мне, коснулась плечом. Я не обняла ее, только положила ладонь на ее макушку. У нее волосы пахли дымом и теплой мукой, и под этим запахом, глубоко, я уловила чужой след — тот самый, мокрая шерсть и металл. Она носила его на себе, как чужую булавку.

Я встала, подошла к стене. На штукатурке остался рисунок Миры — высокая тень с волчьей головой, и под ней, отдельно, маленькая фигура женщины с длинными распущенными волосами. Женщина стояла спиной к тени и смотрела на окно.

— Это я? — спросила я.

— Это мама, — сказала Мира. — Только не наша. Другая.

У меня похолодели пальцы. Другая мама. Та, которую стая хочет привезти через двенадцать дней. Ирма Вольская, которую я еще не видела в лицо, уже стояла на стене лечебной спиной к чужой тени.

Я подобрала рисунок, положила поверх вчерашнего. Два листа легли друг на друга, тени наложились, и между ними осталась щель света — тонкая, как лезвие. Я прижала их чистой тряпицей и перевязала бечевкой.

За стеной послышались шаги. Тяжелые, медленные. Марек остановился у двери лечебной, не постучал.

— Она спит? — спросил он глухо.

— Она рисует, — ответила я. — Иди сюда.

Он вошел без куртки, в той же исподней рубашке. Увидел Миру у стены, рисунок в моих руках. Мира не обернулась. Она дорисовывала тени арбалет, и руки ее не дрожали.

Марек сел на пол рядом с моей кроватью, не на табурет. Я осталась стоять. Лучик во сне повернулся и ухватил край моего фартука. Я не стала отнимать.

— Она учуяла его у окна, — сказала я. — Когда ты в обходе. Утром и ночью. Она думает, что ты не слышишь, потому что зажимаешь поле.

Марек смотрел на дочь. У него на скулах ходили желваки.

— Я слышу, — сказал он. — Я не хотел слышать.

— Тогда перестань зажимать, — сказала я. — Поле не спрашивает. Оно или есть, или нет.

Он поднял глаза. Я видела в них то, что он никогда не показывал стае — голую усталость человека, который держит дом и не знает, как его не уронить.

Я стояла у плиты на коленях, и колени у меня затекли, потому что я мешала отвар дольше, чем нужно. Передо мной стояли две банки — Линина и моя. Мне было тридцать без малого, и я впервые варила сон-траву не по своей книге, а по чужой, с чужого листа, на чужой плите, в доме, где меня не звали женой.

Мне было важно понять, в чем разница.

Я лизнула палец, макнула в Линин отвар, потом в свой. Вкус почти одинаковый, но у Лины чуть сильнее горечь пустырника, а у меня суше. Один и тот же корень, одна вода, разные руки. Лина сушила связку узлом на левом конце, я на правом. Марек посмотрел на узел и сказал вслух, что его жена вязала на левом. Я едва не сболтнула лишнее, что это не она, а я.

Я сняла отвар с углей, процедила через тряпицу в бутылку. Подписала: «Лина». Вторую банку подписала: «Таис». Две банки встали рядом на полке, и между ними осталась пустая щель, как для третьей.

За стеной Лучик заплакал во сне. Я подошла к нему, поправила повязку. Под повязкой кожа была горячей, но не красной. Я положила ему на лоб мокрый платок, нащупала пульс у виска. Ровный, но слишком быстрый. Ночной страх еще не отпустил.

Я вернулась к плите и достала рабочую тетрадь. Записала шестую строку: «Лина. Отвар по рецепту прежней хозяйки. Горечь чуть сильнее. Я сварила на правом узле». Под ней добавила: «Лина сушила на левом. Я не повторяю. Это не подмена. Это работа».

Мира подошла сзади, читать через мое плечо не стала, просто села рядом, обняла колени.

— Ты пишешь, — сказала она.

— Записываю, чтобы не забыть, — ответила я. — Если я забуду, я перестану отличать чужое от своего.

— А ты их различаешь? — спросила она.

— Теперь да, — сказала я. — Раньше не различала.

Она кивнула. Я видела, как она переваривает это, и видела, что ей не хочется спрашивать дальше. Я была ей благодарна. Дети альф быстро учатся не лезть в чужие швы.

В дверь постучали. Не альфа — Дора, без подноса, с ключом от сторожки на ладони. Я не сразу поняла, что это ключ. Просто железка на тесемке.

— Мне пора, — сказала она. — Он спит.

— Кто? — спросила я.

— Марек, — сказала она просто. — Он лег час назад и пока не вставал. Сторожка твоя готова, печь протоплена.

Я взяла ключ. Холодный, тяжелый, кованый, неподписной.

— Дора, — сказала я. — Эту коробочку она собрала за неделю до ухода?

— За пять дней, — ответила Дора. — И сказала мне тогда, что ты придешь. Не «кто-то придет». Ты.

— Откуда она знала?

— Откуда и я знаю, — ответила Дора. — По запаху. Лина тоже пахла крапивой и дымом. Ты пахнешь так же. Это не запах крови, это запах работы.

Она ушла, не прощаясь. Я посидела с ключом в руке, потом встала, закинула саквояж на плечо. Лучик дышал ровно, Мира задремала у стены. Я укрыла обеих одним пледом и вышла.

Сторожка была через тридцать шагов от крыльца. Я открыла дверь ключом. Внутри пахло сухим деревом и чуть-чуть снегом с улицы. На столе стоял поднос с хлебом и кружкой молока. На подносе лежала записка крупным почерком: «Ужин. Утром принесу воду». Подпись была Линина, но я знала, что писала Дора.

Я села на лавку, достала коробочку. «Таис. Не открывать до зимы». Зимы еще не было, был только первый снег и обещание холода.