Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Чего ты ждешь? — спросил он.

— Чтобы ты попросил.

Он смотрел на меня снизу, и я видела, как у него сжалась челюсть, как побелели скулы. Он не умел просить. Его учили приказывать, и эта наука сидела в нем крепче, чем кость. Пол под его босыми ступнями был холодным, но я чувствовала тепло, которое шло от его тела сквозь рубашку. Не запах. Не движение воздуха. Что-то другое, что я не могла назвать.

— Я не умею просить, — сказал он.

— Знаю.

— Тогда зачем ты ждешь?

Я наклонилась к нему. Не близко, на расстояние ладони, но этого хватило, чтобы он замер. Я видела, как у него остановился взгляд на моих руках, на пальцах, которые секунду назад держали пустырник, и я не убрала их.

— Потому что зима длинная, — сказала я, — и я не лягу с человеком, который пришел командовать.

— Я не командую.

— Ты сидишь на полу и думаешь, что я должна тебе что-то дать, потому что ты пришел. Это приказ. Просто тихий.

Он отвернулся. Щека дернулась, как от удара. За стеной скрипнула кровать Лучика, и я услышала, как он сопит во сне, ровно, глубоко, как зверь, который наконец перестал бояться.

— Таис, — сказал Марек, и голос у него стал ниже, — я не сплю третьи сутки. Я выгнал самок из собственного кабинета. Я сказал им «нет» первый раз за год. Я сижу на полу, потому что выше уже не могу. Если это не просьба, то я не знаю, как она выглядит.

Я посмотрела на его руки. На пальцы, которые лежали на коленях, большие, с грубой кожей и темными ногтями, и я знала, что эти руки утром держали Лучика на плече, а днем вырывали бумагу из рук старшей. Эти руки никогда не просили.

— Тогда скажи это вслух, — сказала я. — Одним словом. И я пойму.

Он молчал. Долго. Я слышала, как за стеной Мира перевернулась на другой бок, как снег скрипнул по стеклу, как где-то далеко в кухне упал на пол чугунный ковш.

— Попроси, — сказала я тише.

— Останься, — сказал он, и слово вышло хриплым, как у волка, которому впервые затянули на шее ошейник.

У меня перехватило горло. Не от нежности. От того, что я услышала в этом слове: не «останься в доме», не «останься при детях», а просто «останься», как будто он впервые за долгое время произнес слово, которое знал в детстве и забыл, когда вырос.

Я протянула руку и положила ее ему на плечо. Не на шею, не на грудь, на плечо, поверх ткани. Под моими пальцами что-то дрогнуло, пошло вниз, как будто в нем расслабилась пружина, которую держали трое суток. Я почувствовала это не рукой, а кожей на запястье: короткий жар, как от утюга, мимолетный, но отчетливый. Там, где у истинной пары встает руна-клеймо, у меня кожа вспыхнула и остыла. Знака не осталось, только память о тепле.

Он поднял голову и посмотрел на мое запястье. Я не убрала руку.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Чувствую.

Он накрыл мою руку своей. Не сжал, не притянул, просто положил ладонь поверх моих пальцев, и его кожа была горячей и шершавой, и я впервые за все время в этом доме поняла, почему Мира не боялась его поля. Оно стояло стеной вокруг нас, и я впервые почувствовала его на себе — не на детях, не на доме, а на мне. Тяжелое, плотное, живое, как чужое дыхание у виска.

— Я не отпущу тебя до утра, — сказал он, и голос у него снова стал низким, приказным, но я не убрала руку. — И ты это знаешь.

— Я не просила отпускать, — сказала я.

Он не поцеловал меня. Он не сделал ничего, что делают мужчины, когда женщина говорит такие слова. Он сидел на полу у моих ног, держал мою руку у своего плеча и молчал. И я сидела на табуретке, смотрела на огонь в печи и чувствовала, как тепло от его руки ползет вверх по моему запястью, к локтю, к плечу, и дальше, туда, где у меня не было ни руны, ни имени, ни обещания.

За стеной Лучик всхлипнул во сне и затих. Мира не шевельнулась. За окном метель стучала в стекла.

Я не убрала руку до рассвета.

Глава 9 Букет на полу

Горькая полынь осела на пальцах, когда я ссыпала последнюю щепоть в жестяную банку. В лечебной пахло лавандой и старым деревом, на столе лежала чистая тряпица для новой повязки Лучику. Я завязала узел на правом конце — не на левом, как вязала прежняя хозяйка, — и тут же почувствовала на себе чужой взгляд.

В дверях стояла самка из круга. Не старшая с родовой булавкой, другая — моложе, с туго стянутым узлом на затылке и юбкой, от которой пахло воском и чужими духами. За ее спиной маячила служанка с корзиной.

— Таис Ровен, — голос у самки был ровный, будто она не впервые произносила мое имя перед людьми. — Круг приказал снять мерку для подвенечного платья. Кандидатка приедет через двенадцать дней. Платье шьют заранее, чтобы к сроку село по фигуре.

Я выпрямилась, не выпуская банку из рук.

— Я не невеста.

— Это не обсуждение. Это обычай.

Служанка шагнула вперед, раскатывая на руке ленту с делениями. Самка смотрела на меня так, будто я была частью мебели, которую привычно переставляют.

— Подними руки, — велела служанка.

Я поставила банку на стол. Медленно, чтобы они видели каждое движение. Потом отступила на шаг, и моя спина коснулась стены с записями прежней хозяйки.

— Нет.

Самка подняла бровь.

— Ты гостья в этом доме, няня. Тебя наняли на две недели. Если хочешь остаться до приезда истинной — сними мерку.

— Если истинная приедет в дом, где ей заранее сшили платье на чужое тело, — ответила я, — она войдет в чужую мерку. Я не ленточка на вашем подоле.

Тишина в лечебной стала густой, как отвар из ивовой коры. Самка переглянулась со служанкой, и я увидела в их глазах одну и ту же мысль: эта не сломается с первого раза, значит, сломается со второго.

— Мы вернемся с альфой.

— Возвращайтесь. Мне все равно нужна повязка для младшего.

Я развернулась к столу и взялась за чистую тряпицу. Слышала, как они переглядываются, как служанка нерешительно складывает ленту обратно в корзину. Шаги затихли в коридоре.

Я подождала, пока стихнет шорох юбок, потом достала из-под тряпицы связку пустырника, которую нашла утром. Прежняя хозяйка