Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Я чинила скамью у крыльца, потому что в доме никто не чинил ничего, кроме приказов. Треснувшая перекладина отошла от подпорки, Лучик цеплялся за нее утром, когда спотыкался на обледенелых ступенях, и я не хотела второй раз слышать, как маленькое тело шмякается о камень. В правом кармане лежал ключ от школы, в другом — медный ключ без бирки, который я так и не повернула ни разу. Стамеска скрипнула по сухому дубу, щепка упала в снег, я подогнала планку плотнее, пока пальцы не занемели. Дора вынесла мне жестяную кружку с горьким отваром, поставила на перила и ушла, не сказав ни слова. Я пила, грела руки о жесть и слушала, как в доме пахнет чужими духами.

Марек вернулся с обхода, не снимая полушубка, остановился у скамьи и посмотрел на мои руки. От него несло железом, хвоей и чужими женскими духами, которых вчера еще не было. Он не стал врать сразу, только снял шапку и провел ладонью по волосам, будто это могло объяснить запах. Я не подняла головы: руки были заняты гвоздем, и раньше времени смотреть ему в лицо не хотелось.

— Где был? — спросила я, вгоняя гвоздь в мокрое дерево.

— У совета. Принимали делегацию из круга. Приехала Ирма Вольская с двумя самками. Они передали записку под печатью. С требованием подписать договор на опеку детей кругом, если я откажусь жениться до весны.

— Ты отказал?

Я вытащила гвоздь и положила его обратно в жестянку.

— Я сказал, что дам ответ утром.

Я выпрямилась, вытерла руки о юбку и посмотрела ему в лицо. Запах чужой самки стоял у него на воротнике, на плече, на том плече, где ночью лежала моя ладонь. Я узнала этот запах: тяжелая медовая сладость с нотой полыни — так пахнут в круге, когда хотят, чтобы мужчина помнил чужое тело вместо своего.

— Дай записку, — сказала я и протянула руку.

Марек полез за пазуху и вытащил сложенный вдвое лист с сургучной печатью. Я развернула бумагу, прочитала три строки и поняла две вещи. Первая: записку писала Ирма Вольская, почерк был мелкий, округлый, уверенный. Вторая: печать была не совета, а круга, а круг имел право только советовать, не приказывать альфе. Я подняла печать к свету, нагрела дыханием и положила обратно на перила.

— Эта печать не имеет силы приказа. Только просьба.

— Знаю, — ответил он тихо.

— Тогда почему пахнет так, будто ты только что из чужой постели?

Марек отступил на шаг. Его защитное поле, которое всегда поднималось, когда он командовал чувствами детей и слуг, дрогнуло, будто кто-то тронул его за спиной. Я почувствовала это как холод, прошедший по моим рукам, как тонкий звон в ушах. Не страх — что-то другое. Марение воздуха, будто дом перестал меня защищать и я осталась одна посреди двора.

— Она обняла меня при встрече, — сказал он глухо. — Положила ладонь сюда. — Он показал на левое плечо, не на то, где ночью лежала моя ладонь, а на противоположное. — Это не я звал.

— Я не спрашиваю, звал ли ты. Я спрашиваю, почему запах остался.

Он снял полушубок, повесил на крюк у двери и остался в исподней рубашке. Поле теперь не звенело — молчало. Марек подошел ко мне и сел на скамью рядом, на ту перекладину, которую я только что починила.

— Останься, — сказал он снова, как ночью.

Я не ответила. Забила последний гвоздь, встала и пошла в дом. У двери лечебной пахло чужими духами с его плеча. Я открыла медным ключом запертую комнату, зажгла свечу и нашла на верхней полке пузырек с надписью «детский пот». Внутри пахло полынью и ивой. Лина сушила пот своих детей, чтобы понимать, когда они больны. Я поставила пузырек на место, положила ладонь на тетрадь, которую не открыла, и почувствовала, как запястье снова обдало коротким жаром, будто кто-то прижал к нему горячий утюг.

Марек стоял у двери лечебной, не входя.

— Это не руна, — сказал он.

— Это твое поле учится молчать.

Я убрала ладонь. Дора принесла вторую жестяную коробочку, без надписи, и поставила на стол. Марек кивнул. Я открыла коробочку. Внутри лежал медный ключ без бирки и записка его рукой: «Это от лечебной. Запертой. Там, где я не был с зимы. Записи — твои. Я не открывал».

Я взяла ключ. За стеной хныкал Лучик, и я пошла к нему.

Лучик хныкал не от боли — от голода. Всхлипы затихали и снова поднимались, ровно через вдох, так плачут дети, которые ждут не ласки, а миски. Я толкнула дверь детской плечом, вошла, и мальчик посмотрел на меня снизу вверх с серьезным лицом взрослого мужика, который считает, что ему должны.

— Тять, нет, — сказал он и показал на печь.

Печь была холодной. Мира сидела у стены на корточках и держала в руках куклу из тряпок с оторванной рукой. Она смотрела на дверь за моей спиной, будто ждала кого-то важнее няни.

— Сядь, — сказала я Лучику. — Щи будут скоро.

— Не буду щи. Будет каша с маком.

Я поставила на огонь котелок с водой, нашла в шкафу крупу, масло, горсть мака в жестяной банке. Руки помнили эту работу, хотя руки не варили кашу для чужих детей с того дня, как меня выгнали. Поварешка стукнула о край, и Лучик подвинулся ближе к печи, греясь о чугунную стенку. Мира все еще смотрела на дверь.

— Мира, иди сюда, помоги.

Она не двинулась. Я повернулась, села перед ней на корточки:

— Я не уйду. Я здесь варю кашу. Иди сюда.

Мира посмотрела на мои руки, потом на мое лицо, потом снова на руки. На запястье у меня не было ничего, кроме родинки и старого шрама от ножа. Никакого знака, никакого обещания. Она поднялась, подошла и села рядом, не спуская глаз с двери.

— Он сказал тебе остаться? — спросила она шепотом.

— Нет. Он сказал мне выйти.

Мира протянула мне тряпичную куклу. Рука у куклы была оторвана неаккуратно, по живому шву. Я взяла куклу, посмотрела на край: тряпка была синяя, как платье Ирмы Вольской, которую мне описали на рынке соседки.

— Это кто?

— Та, которая приедет. Она будет мамой.

— Нет. Она будет чужой тетей, которая пахнет медом.

Мира посмотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят дети, когда впервые слышат вслух то, что думали молча. Она протянула руку и тронула мою ладонь, там, где она лежала у Марека на плече, на моем левом запястье, у самого края. Жара не было.