Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

— Ты ему не мать. И я ему не мать. И Лучик ему не мать. А она будет. Она умеет.

— Умеет что?

— Запах класть туда, куда он не зовет.

Лучик придвинулся к моему колену и положил голову мне на бедро, как котенок. Я перестала спрашивать, потому что каша закипала и надо было снимать пену. Рука у меня отвыкла от домашней работы за три недели скитаний, но пальцы помнили. Я сняла пену, положила масло, посыпала маком. В кухне стало пахнуть так, как пахло в школе, когда я варила кашу для своих учеников.

Дора пришла неслышно, встала у порога и смотрела, как я кормлю волчат альфы кашей, которую они не просили. В руках у нее была жестяная коробочка без надписи, та самая, вторую я уже вскрыла. Я кивнула, она поставила коробочку на стол.

— Это от кого? — спросила Мира.

— От отца.

— Почему ей?

— Потому что он не открывал, — сказала Дора и ушла.

Я сняла котелок с огня, разложила кашу по мискам, поставила перед детьми. Лучик взял ложку и начал есть, глядя на меня снизу вверх. Мира не ела. Она смотрела на коробочку. Я поняла, что коробочку она ждала не меньше, чем кашу.

— Ешь.

— Я подожду.

— Мира, ешь.

Она взяла ложку и начала есть медленно, не отводя глаз от коробочки. Я не стала открывать ее при детях. Подождала, пока Лучик облизнет ложку и поставит ее в миску, пока Мира перевернет миску вверх дном, как делают дети, которые хотят показать, что они чистые. Потом взяла коробочку, поднялась и пошла к себе в сторожку.

В сторожке пахло холодом и чужими духами, которые принес Марек на воротнике и которые теперь впитались в мои волосы. Я села на кровать, открыла коробочку. Внутри лежал медный ключ без бирки и записка его рукой: «Это от лечебной. Запертой. Там, где я не был с зимы. Записи — твои. Я не открывал».

Медь была холодной, новой, как будто ключ выточили вчера и ни разу не вставляли в замок. Я спрятала ключ в левый карман, к ключу от школы. Два ключа легли рядом, левый бок отяжелел.

За стеной хныкал Лучик. Я пошла к нему.

Я толкнула дверь детской и услышала, как Лучик сначала всхлипнул громче, а потом замер, услышав мои шаги. Мира сидела у печки на корточках и держала тряпичную куклу с оторванной рукой. Утром Мира разожгла печь сама, но угли прогорели, пока я варила кашу на кухне для всех троих, и она не пошла за дровами. Она ждала, что дрова принесет отец или Дора, или та, синяя, которая приедет через двенадцать дней и которую Мира уже нарисовала на стене лечебной спиной к чужой тени.

— Тять, нет, — сказал Лучик и показал на печь.

— Сядь. Сейчас будет огонь.

— Не сейчас. Будет каша.

Мира посмотрела на меня. У нее было лицо ребенка, который уже понял, что взрослые могут соврать, и теперь проверяет каждое слово. Я сняла с гвоздя кочергу, разворошила золу, положила два полена из корзины у двери, подложила бересту. Огонь пошел с третьей спички.

— Мира, иди сюда.

Она не двинулась. Я повернулась, села перед ней на корточки:

— Я не уйду. Я здесь варю кашу. Иди сюда.

— Он сказал тебе остаться?

— Нет. Он сказал мне выйти.

Мира протянула мне тряпичную куклу. Рука у куклы была оторвана по живому шву. Тряпка была синяя, как платье Ирмы Вольской.

— Это кто?

— Та, которая приедет. Она будет мамой.

— Нет. Она будет чужой тетей, которая пахнет медом.

— Умеет что?

— Запах класть туда, куда он не зовет.

Лучик придвинулся к моему колену и положил голову мне на бедро. Надо было снимать пену. Руки отвыкли от домашней работы за три недели скитаний, но пальцы помнили. В кухне стало пахнуть так, как пахло в школе, когда я варила кашу для своих учеников.

— Это от кого? — спросила Мира.

— От отца.

— Почему ей?

— Потому что он не открывал, — сказала Дора и ушла.

— Ешь.

— Я подожду.

— Мира, ешь.

За окном хрустнул снег. У крыльца стоял Марек, без шапки, в расстегнутом тулупе, и смотрел на мое окно так, будто проверял, горит ли свечка. Я не отвела взгляда. Он не поднял руку, не постучал в стекло. Постоял, подышал морозным паром, повернулся и ушел обратно в дом. На снегу остались три глубоких ямы от его шагов и одна мелкая у самого крыльца, где он задержался.

Я положила ладонь на стекло. Стекло было ледяным, я убрала руку. На коже остался мокрый отпечаток, который тут же затянуло инеем.

Кружку я подклеила третьим швом. Тонкая трещина шла от ушка ко дну, я перетянула ее льняной ниткой, потому что у Доры не нашлось клея, а просить альфу о клее я не собиралась. Поставила кружку на сухое место у печи, накрыла тряпицей, чтобы к утру нитка впитала влагу.

Вторая жестяная коробочка стояла на столе. Я открыла ее ножом, крышка прикипела к краям. Внутри лежал ключ от запертой лечебной и записка его рукой. Записку я уже читала. Перечитала при дневном свете: почерк был ровный, с нажимом на букву «н», рука человека, который редко пишет, но когда пишет — помнит. Я положила записку обратно, закрыла коробочку и сунула ключ в левый карман, к школьному.

За стеной хрустнула половица. У двери стоял Марек, без шапки, в расстегнутом тулупе. Он посмотрел на коробочку, потом на мои руки, потом на карман, куда ушел ключ. Он видел жест.

— Я не открывал, — сказал он, хотя записка говорила то же самое. — Там, в той, что ты вскрыла, был пустырник. Эта — про лечебную.

— Я не входил туда с зимы. С ноября. Дора убирала, я нет.

Я кивнула. Он переступил с ноги на ногу, с тулупа на пол упала мокрая снежинка, проехала по половице и остановилась у моей ноги.

— Дай ключ, — сказал он и протянул руку.

— Зачем?

— Я хочу открыть при тебе. Хочу, чтобы ты видела, что внутри.

Я достала ключ и положила ему на ладонь. Медь, новый, без царапин. Марек сжал его, и я заметила, как на его запястье, под рукавом, стало теплее, будто там лежал уголек. Он этого не заметил, потому что смотрел на ключ.

Мы вышли из сторожки вместе. Снег валил густо, беззвучно. Марек шагал впереди, я за ним, по его ямам. У двери лечебной он остановился, вставил ключ в скважину и повернул. Замок уступил с третьего оборота, петли