Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев

Он шагнул к вешалке, снял платье с крюка, прижал к себе на секунду, будто прощаясь, и протянул мне через стол. Я взяла ткань обеими руками. Лен был холодным и пах лавандой, которой прежняя хозяйка перекладывала зимние вещи.

Марек стоял, опустив руки, и ждал, пока я уйду. Я задержалась на пороге.

— В полдень я буду в детской, — сказала я. — Если самки придут с лентой, пусть ищут меня там. Я им отвечу сама.

Он кивнул. Я вышла из кладовой, прижимая к себе чужое платье, и закрыла дверь на ключ. Медный ключ я положила обратно в правый карман. Платье перекинула через руку, чтобы оно не касалось моего тела.

В коридоре пахло утренним хлебом и чужими духами. Самки шли к лечебной, я слышала их шаги и шорох ленты в корзине. Я свернула к боковой лестнице, ведущей в детскую. Платье надо спрятать до полудня.

Мне нужно добраться до детской раньше самок. Я поднимаюсь по боковой лестнице, прижимая к себе чужое платье обеими руками, и чувствую сквозь лен, как чужие духи из круга самок смешиваются с лавандой прежней хозяйки. Запах лезет в горло. Если самка учует на мне эти духи рядом с льняным подолом, она поймет, что платье у няни, и потребует его обратно как родовую вещь. Я останавливаюсь на середине лестницы, кладу платье на перила и вытаскиваю из кармана чистую тряпицу из саквояжа. Заворачиваю лен в тряпицу, перевязываю узлом, чтобы ткань не дышала. Теперь от меня пахнет только мной и потом от лестницы. Я возвращаю сверток к себе и поднимаюсь дальше.

У двери детской стоит Мира. Она не спит вторую ночь, глаза красные, волосы собраны на затылке узлом, который уже разваливается. На руках у нее — свернутая бумага и кусок угля.

— Лучик нарисовал, — говорит она хрипло. — Я не могу не показать.

Я киваю. Она разворачивает бумагу прямо у меня на глазах, не забирая сверток с платьем.

На листе — женская фигура, спиной к длинной тени. Тень тонкая, с поднятой рукой и чем-то вроде арбалета. У женщины — моя родинка на шее, мои плечи, мой рост. У тени — запах, который я узнаю с листа: чужой альфийский след. Та самая нота, которой пахла шерсть, подброшенная в лечебную служанкой.

— Это не я, — говорю я тихо. — Это то, что твой отец обо мне думает.

Мира поднимает на меня глаза. Они мокрые, но не от страха.

— Я знаю, — шепчет она. — Он думает, ты его. А ты — нет.

— Откуда ты знаешь?

— Он приходит к тебе ночью. Когда решает: быть с тобой или без тебя. Я слышу поле. Оно у него гаснет, когда ты рядом. А дети без поля боятся сильнее, чем при нем.

Она протягивает мне рисунок и уходит в детскую, не дожидаясь ответа. У двери останавливается.

— Спрячь платье в сундук под окном. Там, где бабушка хранила ленты. Никто не открывает.

Я вхожу следом за ней. Лучик спит на коврике у печи, свернувшись волчком, ладонь под щекой. На его запястье — новая повязка, которую я сделала утром, она не сползла. Мира садится у окна, под которым стоит старый сундук, и стучит по крышке два раза. Это условный знак: «открой, бабушка разрешила».

Я опускаюсь на колени, отодвигаю ковер, поднимаю крышку. Внутри — три свертка лент, две детские рубашки, и под ними — жестяная коробочка без надписи. Я узнаю форму. Такая же, как у Лины. На крышке — тонкая царапина, будто кто-то пытался открыть ножом и бросил.

Мира молчит. Я кладу сверток с платьем поверх рубашек, закрываю сундук, накрываю ковром. Платье исчезает. Если круг спросит, скажу: няня взяла ткань на тряпки для детей. Это не ложь.

Я возвращаюсь к Лучику, поправляю повязку. Он не просыпается. Мира сидит у окна и смотрит на меня так, будто я — ответ на вопрос, который она не решилась задать вслух.

— Кто снимал с тебя мерку? — спрашивает она наконец.

— Служанка с лентой.

— Она не служанка. Она самка из круга. У нее под передником — родовая булавка. Я видела.

— Зачем ей моя мерка?

— Потому что платье шьют не на тебя. Платье шьют на ту, которая займет детскую после тебя. Они хотели, чтобы ты его увидела и подумала, будто оно для тебя. И смирилась.

Я смотрю на Миру. Ей девять лет, и она знает про платья больше, чем я узнала за двадцать девять.

— Кто эта «та, которая займет»?

Мира молчит долго. Потом шепчет:

— Ирма. Она приезжает через двенадцать дней. Папа подписал приглашение на свадебный сговор. Он думает, что не подписал. Но бумага у нее уже есть. Она показывала Доре.

У меня холодеет в груди. Двенадцать дней. У нас — двенадцать дней до того, как в детскую войдет другая женщина с подписанным приглашением и запахом круга на запястьях.

Я встаю, подхожу к окну. За стеклом — двор, снег, следы Марека от крыльца до кабинета. Он идет к самкам один. Без меня.

Мира подходит сзади, кладет мне в ладонь кусок угля.

— Нарисуй меня, — просит она. — Не тень. Меня. Я хочу увидеть, как ты меня видишь.

Я беру уголь. На стене, рядом с рисунком Лучика, рисую Миру: девочку с красными глазами, с узлом на затылке, с маленькими руками, которые держат чужую правду. Силуэт оживает мягко, без воя, и Мира впервые за две ночи улыбается.

В коридоре слышны шаги. Тяжелые, низкие. Марек вернулся. Самки идут за ним. Лента в корзине шуршит, как сухая кожа.

Я поворачиваюсь к двери. Если они войдут сюда — увидят платье в сундуке. Если не войдут — увидят меня с детьми и с углем в руках, и решат, что няня занята.

Я говорю Мире:

— Иди к Лучику. Не плачь.

Она садится рядом с братом. Я иду к двери и открываю ее сама, прежде чем самка успевает постучать.

За дверью стояла та самая самка с лентой в корзине. Вторая, постарше, держала под передником что-то тяжелое — Мира не соврала про родовую булавку. Обе были в платьях одного покроя, отороченных мехом, как у чашницы на рынке в ярмарочный день.

— Няня, — сказала старшая. — Альфа велел принести мерку.

— Я не альфа, — ответила я, не отступая с порога. — И вы не